!

Но немедленно уехать Грэм не смог, и его собранная сумка провалялась в комнате еще больше недели. Каждое утро он просыпался с мыслью: сегодня в дорогу! Но вслед за этим находилась целая тысяча отговорок, чтобы не уезжать в этот день. Грэм проклинал себя последними словами, но это не помогало.

Каждый день он встречался с Камиллой, и они вдвоем совершали долгие конные прогулки. Это было совсем не похоже на те дикие гонки, которые Грэм и Гата устраивали во владениях своего отца. С Камиллой они никуда не торопились и никуда не неслись сломя голову, а медленно ехали рядом, почти касаясь друг друга коленями. Им необязательно было разговаривать, достаточно было просто любоваться великолепием майского дня.

Но самым привлекательным в этих прогулках было то, что в обществе Камиллы Грэм напрочь забывал о своем прошлом и о своей непривлекательной сущности, и не чувствовал себя негодяем и подонком, как это было, например, с Марьяной. Возможно, дело было в том, что Камилла не знала, что он собой представляет, и считала, что долгие годы он просто путешествовал, как путешествуют некоторые знатные люди, которым не сидится на месте. Грэм не рассказывал о себе ничего, что могло бы открыть ей глаза и отвратить ее от него, хотя его постоянно мучили угрызения совести. Умалчивание он считал нечестным. Камилла имела право знать, что за человека она выбрала другом, но он не мог, просто не мог, рассказать ей. Ему было больно при одной мысли о том, что эти лучистые зеленые глаза посмотрят на него с холодным презрением, а бледные губы скривятся в брезгливой гримасе.

Когда Камилла улыбалась, он чувствовал, как что-то сжимается у него в груди, и комок подступает к горлу. Он обнаружил, что большая часть его мыслей — только о ней. Каждый вечер он обзывал себя непроходимым идиотом, и говорил себе, что такого дурака не видел еще белый свет, и собирался с утра уезжать, но каждое утро снова отправлялся на встречу с Камиллой и смотрел на нее, не в силах оторвать глаз. Он избегал Роджера, который, как ему казалось, сразу поймет, что с ним неладно, и прятался от Илис, опасаясь ее ехидных реплик. Было так плохо, как не было еще никогда. Раздвоение, мучавшее его неделю назад, когда он не мог решиться ни уехать, ни остаться, казалось теперь сущим пустяком. Теперь Грэма просто рвало на части. Ведь стоит ему поддаться чувству, с каждым днем овладевавшему им все больше, и скоро он будет неспособен представить себе жизни без Камиллы, а это значит, что придется остаться, войти в наследство, принять титул… и погрузиться в жизнь, обычную для нобиля в Наи. А стоило об этом подумать, и ему казалось, что он лучше перережет себе горло, чем окунется опять в дворянское болото.

А когда он вдруг обнаружил себя целующим Камиллу, понял, что пропал.

…Они заехали в небольшой лесок, и там девушка захотела спешиться, чтобы погулять по молодой траве и полюбоваться расцветающими ландышами. Грэм помог ей слезть с седла, обмотал поводья коней вокруг низко наклоненной ветки и пошел рядом со Камиллой, которая то и дело склонялась, чтобы рассмотреть цветок. Потом они как-то оказались стоящими так близко друг к другу, что Грэм мог чувствовать на своей щеке легкое дыхание Камиллы, а затем… он словно наблюдал за собой со стороны: как будто и не его руки легли на талию девушки, и не он наклонился, чтобы коснуться своими губами ее губ. Поцелуй был таким долгим, что у него закружилась голова, а Камилла, когда наконец отстранилась и выскользнула из его объятий, покраснела до корней волос.

— Ох, — сказала она тихо, прижав пальцы к губам, словно пытаясь удержать на них ощущения поцелуя. — Что мы делаем, Грэм?

Если бы он мог ответить! Грэм сам не знал, что с ними творится, но чувствовал, что готов провалиться сквозь землю.

— Меня еще никто не целовал, — сказала Камилла почти шепотом и опустила глаза.

Грэм мог бы сказать ей, что она — вторая девушка, которую он целует, но не сказал. Вряд ли он сейчас смог бы произнести хотя бы одно слово.

— Вы, наверное, думаете, что я очень дурная девушка, — совсем тихо сказала Камилла, не слыша ни слова в ответ и не смея поднять глаз.

— Поедемте, я провожу вас, — сказал Грэм и пошел за лошадьми.

Обратный путь он помнил не очень отчетливо, потому что словно горел в лихорадке, и мысли путались. Кажется, Камилла плакала, а он неловко утешал ее, удивляясь, что еще есть на свете девушки, способные стыдиться, краснеть и плакать из-за одного-единственного поцелуя. Причем не какие-нибудь там девушки-подростки, а вполне взрослые девицы двадцати трех лет, которым пора бы уже и замужем быть.

Потом Камилла снова уговаривала его зайти в гости, а он отказывался, уже твердо решив, что сегодня же ночью уедет. Девушка не настаивала, но стала такой грустной, что Грэм на секунду подумал, что сейчас согласится на все, что она попросит, лишь бы она улыбнулась. В тот миг он был готов на любое безумство, даже остаться навсегда, если бы она лишь намекнула, что хочет этого. На его счастье, она ничего не попросила, ни на что не намекнула. Молча подала ему руку, и также молча уехала.

* * *

Никто, кроме самого Грэма, не знал, каких усилий ему стоило тем вечером держать себя в руках. Он сумел просидеть весь ужин, болтая с Илис и с сестрой о всяких пустяках, моля про себя всех богов, чтобы никто не упомянул имени Камиллы, тогда выдержка ему изменила бы. Но о девушке никто не вспоминал, и он постепенно успокоился.

После ужина он немедленно ушел в свою комнату, чтобы дождаться темноты. Он не собирался предупреждать о своем отъезде ни Гату (боялся, что она начнет уговаривать его остаться, и он даст себя убедить), ни Илис, а хотел сказать лишь Роджеру. К нему Грэм и пошел.

Тот был у себя и один. Он в ярости метался от стены к стене; наверное, опять Илис что-нибудь отмочила. Грэм полюбовался на него несколько секунд и сказал:

— Роджер, сегодня ночью я уезжаю.

Роджер прекратил свои метания, застыл на месте, и ониксовые глаза его уперлись прямо в глаза Грэма.

— Уезжаешь? Ты серьезно?

— Абсолютно.

— С чего вдруг так неожиданно? Впрочем, можешь не отвечать. Я помню, что ты говорил. Но как ты оставишь эту куколку?

— Какую куколку?

— Камиллу, — усмехнулся Роджер. — Ну, не надо делать бешеных глаз. Все знают, что у тебя с ней роман.

— А тебе-то какое дело? — вспыхнул Грэм.

— Никакого. Просто подумал, что она расстроится.

— Ничем не могу помочь. Жаль, конечно, но… Роджи, ведь это и из-за нее тоже я уезжаю. Не хочу к ней привязаться серьезно и остаться здесь навсегда.

— По-моему, ты уже к ней серьезно привязался.

— Может быть, — Грэм наконец отлип от двери, прошел в комнату и уселся в кресло. — Безымянный, замучался я тут, не могу больше.

— Зудит в одном месте? — серьезно осведомился Роджер, садясь напротив. — Давно не находил приключений на свою шею? Понимаю.

— Поедешь со мной?

Грэм спрашивал в абсолютной уверенности, что получит положительный ответ, и поэтому очень удивился, когда после его фразы в комнате наступило долгое молчание. Роджер скривился и помотал головой.

— Нет, — сказал он через минуту. — Не поеду.

— Из-за Илис? — быстро спросил Грэм.

— Да. Ты вот не хочешь ждать, пока привяжешься к своей Камилле, а я пропустил нужный момент, когда нужно было бежать со всех ног подальше от этой ведьмы.

— Предложи ей поехать с нами.

Роджер снова помотал головой.

— Нет. Она не поедет. Видишь ли, здесь ей нравится, и она устала от скитаний. А если она и уедет, то не со мной, я знаю.

— Хочешь пробыть с ней до конца? — тихо спросил Грэм.

— Да. Я буду с ней, пока она еще позволяет. А потом… Только когда она уйдет отсюда, и уйдет не одна, я тоже смогу уйти. И совершенно в другую сторону.

— Думаю, другой компании она здесь не найдет.

— Кто знает. Не найдет — тем лучше для меня.

Эх, и влип же ты, приятель, грустно подумал Грэм. Где же твоя независимость, твоя гордость? Впрочем, мне ли тебя осуждать? Я сам уже почти стал таким же, и если я задержусь еще хотя бы на несколько дней, Камилла тоже сможет из меня веревки вить. Но этому не бывать.

— Что ж, — сказал он, потерев лицо. — Мне так даже спокойнее… Значит, так, слушай, что я тебе скажу. Я оставлю письмо для Гаты, пусть она тут распоряжается. А вы с Илис живите столько, сколько сочтете нужным. Понятно? Если кто-нибудь вздумает выселить вас… в общем, Гата разберется. Если нет — припугни нахала.

— То есть как это — письмо? — перебил Роджер. — Ты что же, даже не попрощаешься с ней?

— Нет. Не беспокойся, я и в прошлый раз ушел, ничего не сказав. Она поймет. Теперь вот что, — он немного помолчал, собираясь с мыслями. Едва ли случай еще раз сведет их с Роджером, если ему не помочь, а Грэм не хотел навсегда терять побратима. Значит, нужно что-то придумать, чтобы они могли найти друг друга, но — что? Грэм опустил глаза, задумавшись, и тут взгляд его уперся в серебряное кольцо на его мизинце. Да, это подходяще.

Под удивленным взглядом Роджера он не без труда содрал кольцо с пальца и протянул его приятелю.

— Возьми. Если нужно будет найти меня, придешь в любой храм Фекса и спросишь, где я. Покажешь кольцо, и меня разыщут, где бы я ни был. Это кольцо хорошо знают во всех храмах на материке.

— Ага, они подумают, что я зарезал тебя и снял его с трупа.

— Не подумают, я предупрежу.

— А как же ты без него? — Роджер ухмылялся, но взгляд у него был очень напряженный; кольцо он крутил в руках, не глядя на него.

— Мне оно, в общем-то, не нужно, и без него узнают. Если потребуется, сделают новое. А ты, если сделаешь так, как я сказал, сможешь найти меня везде, если только я буду на материке.

Роджер вдруг расхохотался, сжал кольцо в кулаке и, перехватив недоуменный взгляд Грэма, пояснил:

— Я подумал: стал бы ты полгода назад делать мне такой подарок! Ты бы оборвал любые нити, ведущие к тебе!

— Мы братья или нет?..

Смех оборвался, Роджер стал серьезным; пристальный взгляд его почти прожег Грэма насквозь.

— Да, хотя иногда забываем об этом. Что ж, буду иметь в виду. Если будет нужно, найду тебя. Правда, не думаю, что твое кольцо налезет на какой-нибудь мой палец, да не стоит его носить, примут не за того. Жаль, что мне абсолютно нечего дать тебе. И найти меня будет посложнее, я к гильдии не привязан.

— Если понадобится, я отыщу тебя, — заверил Грэм. — Опыт поисков у меня богатый.

— Ну, ну, — кивнул Роджер. — Попробуй. И ты поймешь, что твоего опыта будет недостаточно.

Грэм улыбнулся.

— Такого случиться не может. Впрочем, будет видно. А пока пойду, приготовлю все к отъезду и напишу Гате записку.

— Тебя проводить?

— Буду рад.

— Хорошо. Стукни в дверь, когда пойдешь.

— Я, пожалуй, лучше вылезу в окно — шуму меньше будет.

— Тогда пойду с тобой сейчас, подожду в комнате.

Грэм молча кивнул. Они одновременно встали из кресел, посмотрели друг на друга и вдруг улыбнулись. С улыбкой Роджера что-то было не то. Грэм сразу не сообразил, что именно, а потом до него дошло: Роджер не кривился, не ухмылялся и не скалился, как обычно, а нормально, совершенно по-мальчишески улыбался, и даже шрам не очень искажал его лицо. И глаза у него вдруг стали удивительно ясные. Грэм подумал, что впервые видит лицо Роджера, не искореженное злобной гримасой, без безумного огня в глазах, а это чего-то да стоило. Это лицо принадлежало совершенно другому человеку, о существовании которого Грэм никогда не подозревал. Интересно, видела ли этого человека когда-нибудь Илис, или к ней была обращена только темная сторона Роджера? И если видела, то как после этого могла смеяться над ним?..

Они заперлись в спальне Грэма. Роджер развалился в одном из кресел, закинув скрещенные ноги на стоявший рядом низкий столик, и прикрыл глаза. Впрочем, было ясно, что спать он не собирается. Грэм зажег свечу, нашел лист бумаги и перо с чернилами и сел писать письмо Гате. На этот раз получилось действительно письмо, а не записка. Грэм извинялся перед сестрой за внезапный отъезд, хотя и не объяснил всех причин. Затем он просил Гату присмотреть за хозяйством в усадьбе и позаботиться о гостях, которые остаются на ее попечении, а также передать извинения Камилле. Вежливость требовала, заканчивая письмо, выразить надежду на свидание в будущем, но Грэм ничего такого не написал. Он сложил письмо, запечатал (печатку с родовым знаком семьи Соло он позаимствовал у сестры) и отдал Роджеру с просьбой передать Гате при первой же возможности.

Когда с этим было покончено, Грэм еще раз проверил свою сумку, где лежали только самые необходимые вещи и немного денег. Залез в сундук и достал одежду, в которой приехал сюда: старую и потрепанную, хотя и чистую. Одежда, что сейчас была на нем, не годилась для путешествия, трепать ее под дождем и ветром не хотелось. Грэм стащил с себя шелковую рубашку и штаны и переоделся в старое, накинул старый плащ, прицепил к поясу ножны с мечом. Теперь он был готов, оставалось только дождаться, пока все обитатели дома уснут. Он выглянул в окно. Было темно, из-за горизонта выползала почти полная луна.

Грэм повернулся к Роджеру и спросил вполголоса:

— Гата не будет ждать тебя сейчас?

— Нет, — ответил Роджер, не открывая глаз.

— А Илис?

— Она никогда меня не ждет, потому что ей плевать. Не беспокойся, у меня есть время. Я подожду. Сядь, не торчи у окна. У тебя есть вино? Не хочешь выпить немного?

Грэм не возражал. Немного вина не помешает, чтобы успокоиться, а то сердце словно сжимает ледяная рука. И в то же время, внутри все поет в предвкушении дороги. Да что же это такое?!

Постаравшись выгнать из головы все мысли, Грэм отыскал бутыль с вином, два кубка. Наполнил их, приподнял свой кубок в сторону Роджера и отпил немного.

Свой кубок Роджер осушил одним махом и налил еще; Грэм же пил медленно.

Так они просидели еще с час. Теперь Грэм был уверен, что в доме все спят. Грэм решил, что пора, и кивнул Роджеру.

— Пойдем, — сказал Роджер и встал. Он успел напиться, и его едва заметно качнуло.

Грэм распахнул окно и первым вылез в окно. Роджер, с поразительной для его комплекции ловкостью, последовал за ним. Крадучись, словно пуганые воры, они прошли к конюшням. От Роджера было поразительно много шума. В темноте он, оказывается, видел не очень хорошо, спотыкался и поэтому ругался шепотом, но очень эмоционально. Грэм сначала пожалел, что не взял лампу, но потом подумал, что все же это к лучшему: ее могли заметить из дома, если все-таки кто-то еще не спал.

В темноте добрались до конюшен. Грэм оседлал лошадь и вывел ее во двор. В лунном свете лицо Роджера казалось особенно бледным и отливало мертвенной синевой, а черные, глубоко посаженые глаза выглядели пустыми глазницами в черепе.

— Что ж, — сказал Грэм. — Я, пожалуй, поеду, пока все спят. Извинись за меня перед Гатой, береги Илис.

— Всенепременно. Если сюда сунется Крэст или кто-нибудь из его людей, они сильно об этом пожалеют. Пока я с Илис, они ее не получат. Разве только через мой труп, — серьезно кивнул Роджер и протянул руку. — Прощай, Грэм.

— Прощай, — отозвался Грэм, сжимая его ладонь. Он ненавидел прощания — кажется, всю свою жизнь он только и делал, что прощался, — и поэтому предпочитал делать это быстро.

Несколько секунд они стояли, сцепившись в рукопожатии, потом Роджер сильно дернул его за руку, и сжал Грэма в объятиях так, что даже ребра затрещали, да еще и гулко хлопнул по спине, чуть не сломав позвоночник.

— Прощай, брат, — прошептал Роджер в самое его ухо, и это «брат» пролилось бальзамом на душу Грэму. — Надеюсь все же, что наши дорожки расходятся не навсегда, и мы еще встретимся.

— Только не при таких обстоятельствах, — добавил Грэм, осторожно освобождаясь из медвежьих объятий Роджера. — Ни за что бы не поверил еще полгода назад, что скажу такое, но… я рад, что мы встретились. Хотя ты, конечно, и сволочь.

— Ты тоже не воплощение вселенской добродетели, — хмыкнул Роджер. — Давай, если собрался уезжать — уезжай, пока я не передумал, потому что если я сейчас уеду, то буду всю жизнь об этом жалеть… и винить тебя. И тогда тебе не поздоровится.

Мрачно улыбнувшись, Грэм вскочил в седло и шагом тронул коня прочь со двора. Роджер пошел рядом, держась за стремя.

— Провожу тебя немного, — пояснил он. — До аллеи. Хочу прогуляться, а то что-то в доме душно…

Они молчали: и говорить вроде было уже не о чем, и не хотелось нарушать тишину майской ночи. На аллее Роджер отпустил стремя и отошел на шаг в сторону. Грэм кивнул ему и направил коня прочь от дома, постепенно заставляя животное убыстрять шаг, и скоро уже ехал рысью. Он ни разу не обернулся.

Позади оставался дом, почти ставший родным, где сейчас мирно спали его сестра и подруга, и в чьи стены через несколько минут вернется человек, ставший для него большим, чем другом — кровным братом. Позади оставалась девушка, которую он уже почти любил. И внутренний голос шептал: «Вернись! Зачем тебе уезжать?»

Но впереди была — дорога. И ее голос был сильнее.