!

Когда Грэм пришел в себя, то понял, что его волоком, рывками тащат куда-то. Чувствовал он себя очень плохо и почти не соображал, потому что раненый бок горел огнем и сильно болел. Боль отдавалась по всему телу при каждом резком рывке. Хотелось пить. Он заскрипел зубами и, приоткрыв глаза, увидел над собой лицо Роджера.

— Что?.. — только и спросил Грэм. Он хорошо помнил все произошедшее, и хотел узнать исход боя.

— Молчи, — с явным напряжением ответил Роджер, и последовал очередной рывок. Он тащил Грэма на чем-то вроде волокуш, сооруженных из плащей и веток. — Не болтай.

— Что случилось?.. — все же спросил Грэм, и не сумел удержать стона. Когда Роджер дернул волокуши, его тело словно проткнули теми самыми вилами еще раз, теперь уже насквозь.

Роджер остановился, выругался и сказал, подняв к кому-то голову:

— Я не дотащу его. Слышишь? Он умрет, если и дальше продолжать так. Надо придумать что-нибудь еще.

— Что именно? — послышался голос Илис, и она присела рядом с Грэмом, наклонилась к нему. Лицо у нее было необычно серьезное. — Роджи, я, правда, не знаю, что делать. Остается только надеяться, что Марьяна приведет кого-нибудь.

Роджер снова выругался, уже гораздо более грубо, и тоже склонился над Грэмом.

— Ты только не умирай, Соло, — сказал он глухо. — Слышишь? Не вздумай.

Грэм хотел ответить ему что-нибудь утешительное, но понял, что не сможет сказать и слова. И не потому, что понимал: до смерти ему сейчас — один шаг. Ему было очень жарко, но в то же время тело сотрясала дрожь, горло пересохло, да и боль не давала отвлекаться на какие-то там слова. И он просто смотрел в ониксовые глаза Роджера, не подозревая, что взгляд у него сейчас, как у покойника, застывший и ничего не выражающий.

— О, боги, — выдохнул Роджер. — Кровь все еще идет…

— Я вижу. Рана глубокая… Просто чудо, что он еще жив, — ответила Илис. — Но мы сделали все, что могли. Роджи, мы не можем сидеть здесь и ждать, пока кто-то появится.

— А что делать? Если тащить его так же и дальше, он умрет.

— Он умрет, если мы останемся здесь.

Их голоса Грэм слышал как сквозь ватные заглушки, и видел склонившихся над ним людей как в тумане. Он не понял, что они говорили про Марьяну. Рядом ее не было, и он забеспокоился, не убили ли ее разбойники. Он напряг все силы и выдавил:

— Марьяна…

Роджер издал что-то вроде низкого горлового рычания и сказал:

— Не упоминай этого имени! Я убью эту девку!

— Не нервничай, Роджи, — попросила Илис.

— Не нервничай? Ты говоришь мне — не нервничай? Ну, знаешь… — и опять Роджер выругался. — Илис, ты — магичка. Сделай что-нибудь!

— Да что я могу сделать? — отвела глаза Илис. — Я же не знахарка…

— Все вы хороши, — со злостью сказал Роджер и опустился рядом с Грэмом на колени, в дорожную снежную кашу. — Грэм! Ты слышишь меня? Ты держись, друг…

Бок болезненно пульсировал, боль застилала мысли, мешала думать и даже дышать. Каждый вдох требовал приложения значительных усилий. Вникать в то, что ему говорили, Грэму было очень тяжело, и он закрыл глаза и попытался отключиться от всего. Он не верил, что выживет. Сколько раз ему везло, должно же когда-нибудь везение кончиться. Жаль только, если он так и не увидит Гату.

Позже ему рассказали, чем окончился бой. Когда он свалился с седла (меч его, напоследок, все же нашел свою цель), разъяренный Роджер порубил оставшихся в живых разбойников, не без помощи Илис, ни один нож которой не прошел мимо цели. В сражении не принимала участия лишь Марьяна, которая была совершенно деморализована ранением Грэма и как рухнула рядом с ним на колени, так и не поднималась, хотя и не могла ничем помочь. Поведение ее жутко взбесило Роджера, и когда он, покончив с разбойниками, забрызганный кровью, соскочил с седла и подошел узнать, что случилось, он пожелал встряхнуть Марьяну так, чтоб душа вылетела. Удержали его от рукоприкладства единственно серьезность раны Грэма и понимание того, что время терять нельзя. Первым делом они с Илис перевязали Грэма, а Марьяну, находящуюся на грани истерики, чтобы не путалась под руками, отправили вперед по дороге, позвать кого-нибудь на помощь. Им уже было ясно, что с помощью подручных средств не удастся дотащить Грэма до ближайшей деревни или города, где есть лекарь. При первом же взгляде на рану Роджер сообщил, что вообще-то с такими ранениями долго не живут, и то, что Грэм еще не умер — это чудо.

Было крайне нежелательно трогать его с места, но неизвестно сколько времени ждать неизвестно чего, — ибо было непонятно, с чем вернется Марьяна, — чтобы он истек кровью и замерз, было бы еще хуже. Роджер и Илис соорудили из плащей разбойников и веток что-то вроде волокуш и аккуратно перенесли на них Грэма. Илис шла пешком и вела в поводу троих лошадей. Роджер тянул волокуши. Перемещать Грэма подобным образом было, по меньшей мере, жестоко, но другого ничего они придумать не смогли.

Им повезло: Марьяна, скакавшая сломя голову, встретила купца с парой охранников. Ехал он навстречу компании и, выслушав девушку, согласился помочь. Не дело, мол, отказывать на дороге просящим о помощи. Со своим охранником и санями он последовал за Марьяной. Осмотрев рану лежавшего без сознания Грэма, купец очень сильно удивился, как это он еще жив, да при таком способе транспортировки. Грэма перетащили на сани, и все вместе отправились в то самое село, из которого выехал купец несколько часов назад. По его словам, там жила сведущая знахарка. «Хотя и не думаю, что вашему другу можно чем-то помочь», — добавил купец вполголоса, обращаясь к Роджеру. Тот и без того знал, что, скорее всего, рана смертельна, хотя и не хотел себе в этом признаваться, но купца услышала Марьяна, и у нее снова началась истерика. Пришлось ее срочно успокаивать. Нелегкий труд взяла на себя Илис, поскольку Роджер даже смотреть на Марьяну не мог спокойно. Шрам его наливался кровью, а щека начинала дергаться, и было ясно, что долго в руках он себя не удержит.

Знахарка Рада, нестарая еще женщина, к которой Роджер и купеческий охранник на руках притащили Грэма, сначала наотрез отказалась лечить: мол, только время и снадобья зря переведутся, а толку все равно не будет. Умрет парень, странно, что до сих пор еще не умер. Не живут с такими ранами. Роджер, до сих пор сдерживающий себя более или менее успешно, посерел и изменился в лице. Он не стал просить и умолять, это было не в его духе; схватив женщину за воротник, он доходчиво объяснил, что с ней сделает, если она не вылечит его друга. Выглядел он в этот момент, как заверяла после Илис, просто жутко, и ничего удивительного, что знахарка прислушалась к его словам. Она пообещала, что приложит все возможные усилия, и назвала сумму, которую хотела бы получить за лечение в случае благоприятного исхода. Торговаться Роджер не стал.

Знахарка велела оставить Грэма в доме, а остальных выставила за порог, предварительно напоив Марьяну какой-то пахучей жидкостью, чтобы успокоилась. Девушка была очень бледной и еле держалась на ногах, ее заметно трясло, но увести из дома знахарки ее удалось с трудом, поскольку она ни в какую не хотела уходить от Грэма. Роджер выволок ее буквально за шиворот, сказав несколько слов, от которых она побледнела еще больше и расплакалась. Ухватив одной рукой Илис, а второй — Марьяну (на которую он старался не смотреть), он отправился по селу искать пристанище. Комнаты нашлись в большом и богатом постоялом дворе.

Больше недели Грэм провел без сознания, в бреду и горячке. Знахарка удивлялась, что он не умирает, но добросовестно ухаживала за ним и молилась Перайне. На поправку он пока не шел, рана гноилась и не заживала, и Рада опасалась заражения крови. На Роджере лица не было. Каждый день он заходил к Раде и просиживал около часа у постели Грэма, не произнося ни слова, впившись взглядом в его заострившиеся черты и бессознательно потирая шрам на правой ладони. Гораздо больше времени рядом с Грэмом проводила Марьяна, набившаяся в помощницы к знахарке, но она старалась не сталкиваться с Роджером ни при каких обстоятельствах. Роджер при встречах смотрел на нее так, что ей становилось жутко, столько ненависти было в его бешеных черных глазах и столько желания убивать. Илис иногда присоединялась к Марьяне, но большую часть времени разгуливала по селу и его окрестностям. Казалось, в ее поведении ничто не переменилось, но при более пристальном взгляде становилось ясно, что и ей невесело. Лукавая улыбка появлялась на ее лице значительно реже, да и рот она почти не открывала.

Когда на десятый день Грэм открыл глаза, все возблагодарили Перайну за поистине чудесное исцеление. До полного выздоровления было еще очень далеко, но Рада заверила всех, что теперь смерть отступила от ее пациента. Она была очень удивлена живучестью своего подопечного и говорила, что от такой раны умер бы и могучий мужчина, не то что такой мальчишка. Теперь она не подпускала к Грэму никого из его спутников, заявив, что не нужно его беспокоить.

Выздоровление затянулось надолго. Грэм, хотя и пришел в себя, все еще был в горячке, постоянно просил пить и чувствовал себя очень плохо. Узнав, сколько дней он пробыл без сознания, сначала не поверил. А когда Рада сообщила, что, скорее всего, до наступления весны он не сможет продолжить свое путешествие, Грэм совсем пал духом. Такая задержка в его планы не входила, и он был готов уже отправить своих спутников дальше одних. Отговорила его Илис, к которой почему-то благоволила Рада и которая была допущена до постели пациента прежде всех. Она сообщила Грэму об обострении отношений Роджера и Марьяны и добавила, что без него этот клубок не распутается. Да и вообще, как бы дело не дошло до смертоубийства. При таком отношении друг к другу продолжать путешествие не стоило, в селе Марьяну тоже оставлять нехорошо… да и вообще, заявила Илис, вдвоем с Роджером никуда она не пойдет. Но эта проблема была слишком сложной для обессиленного Грэма, и он только рукой махнул, не желая ничего решать.

Время шло, рана перестала гноиться и постепенно затянулась, оставив вместо себя страшный шрам. Рада, полюбовавшись на него, поинтересовалась наконец, как же это Грэма так угораздило. Грэм, морщась, коротко рассказал. Вряд ли он стал бы беседовать об этом с кем-то еще, но Рада, вытащившая его с того света, ему нравилась. Она была добра к нему и относилась по-матерински, хотя и была старше всего лет на десять. В ее доме он чувствовал себя уютно, и даже начал чувствовать сожаление при мысли о том, что скоро придется уезжать. Рада, в свою очередь, отнюдь не торопила его, а, наоборот, отговаривала от всяких проявлений активности. Она пыталась удержать его в постели, когда он, наконец, в середине последнего месяца зимы решил встать, но не смогла его переспорить. И затем следила, как он, шатаясь, сделал несколько шагов по комнате, и как ему пришлось почти сразу схватиться за стул, чтобы не упасть. Грэм очень ослаб, но ему не терпелось продолжить путь, и он упрямо каждый день вставал, преодолевая головокружение и боль, и пытался ходить. И каждый такой поход заканчивался падением. Тем не менее, он не позволял Раде помогать. Да и не только Раде. Теперь, когда ему стало лучше, к нему зачастили его спутники, чему он не всегда был рад. Марьяну он предпочел бы вовсе не видеть, хотя и не винил ее, как Роджер, в своем ранении. Ему была неприятна ее откровенная жалость и причитания, а так же жалобные взгляды, словно она постоянно извинялась. Ему бы хотелось, чтобы у нее, наконец, все перегорело, и она оставила его в покое. Грэм настолько резко отвергал всякую ее помощь, что это уже переходило в откровенную грубость, но и такое обращение Марьяну не смущало. Она все списывала на последствия тяжелой болезни.

Илис заметно повеселела. Она предпочитала болтаться на улице (вызывая откровенную зависть Грэма), а не сидеть с выздоравливающим, но Грэму все равно было приятно снова видеть ее в хорошем настроении. Да и вообще просто видеть ее. Когда она появлялась у Рады, вместе с ней в комнаты словно врывался свежий ветер, пахнущий весной. Она щебетала не умолкая, пересказывая местные новости. Что касается Роджера, то он сказал что-то вроде: «Как удачно, что ты все-таки не умер, Соло», — и этим его выражение радости ограничилось. Но никто и не ждал от него бурного проявления восторга. Хватило и поменявшегося выражения его лица, когда, наконец, Грэм вышел во двор дома Рады без чьей-либо помощи. А в остальном, поведение его было совершенно обычным: он подошел к Грэму и от души одобрительно хлопнул его по плечу, прекрасно зная, что тот все еще слаб; и только расхохотался, когда Грэм пошатнулся от такого проявления дружеских чувств и едва удержался на ногах. А потом бросил ему меч, который подобрал после сражения, вытащив из тела убитого разбойника. И добавил: «Нечего разбрасываться оружием, Соло. Хотя ты, конечно, молодчина».

А была уже весна, и хотя снег еще не стаял, солнце начинало понемногу припекать. Было ясно, что скоро начнется весенняя распутица. Чувствуя себя с каждым днем все лучше и лучше, Грэм в одиночку стал выбираться на прогулки, преимущественно не по селу, а по его окрестностям, чтобы не вызывать ненужного любопытства местных жителей. Рада не одобряла, что он уходит один, и настаивала, чтобы кто-нибудь составлял ему компанию. Она упорно пыталась послать с ним Марьяну. У нее были какие-то свои соображения по поводу их отношений, и она не желала видеть растущей холодности Грэма к девушке. Грэм неизменно отвергал всякие предложения сопровождать его на прогулках, видя, что Марьяна ищет случая остаться с ним наедине и объясниться. Объяснений он не желал и потому избегал ее. Он знал, что обижает и расстраивает девушку, но угрызений совести не испытывал. Он был уже готов сам предложить ей остаться в Медее или в Наи в каком-нибудь из храмов Фекса. Такие мысли приходили к нему и раньше, но теперь становились все отчетливее, а чувство вины отступало. После одной из бесед с Роджером Грэм окончательно утвердился в мысли, что надо бы где-нибудь пристроить свою подружку. Роджер как-то набился к нему в компанию во время очередной прогулки и, как ни откручивался Грэм, завел речь про Марьяну. Его и без того ничтожное терпение истощилось, и он разразился в адрес бедной девушки такими злыми эпитетами, что Грэм, привыкший к его ярости, все-таки не удержался от удивленного взгляда. Роджер не стеснялся в выражениях и красочно описал, что случится, если Марьяна и дальше будет маячить у него перед глазами.

— Терпение у меня не железное, — заявил он со злостью, — и ты сам это прекрасно знаешь. И мне, клянусь Рондрой, плевать, что Марьяна — женщина. Боюсь, что в очередной раз, когда она вякнет что-нибудь в своем духе, или посмотрит на тебя этим своим умильным взглядом, я не сдержусь, и одной женщиной в этом мире станет меньше. Ты понимаешь, что я хочу сказать?..

— Понимаю. Только не понимаю, почему это тебя так волнует. Это мои проблемы, разве нет?..

— Нет. Это не только твои проблемы. Ты не один, как бы тебе того ни хотелось. Мы все связаны, и проблемы у нас общие. Разве не так?.. А тем более такая проблема, которая возникла у нас.

— А какая проблема у нас возникла? Почему тебя так волнует, что Марьяна добивается моего внимания?

— Меня волнует не то, что она делает, а то, как она это делает. Если она тебя любит, то выражает свои чувства как-то странно. Ведь это из-за нее тебя едва не убили! Да и вообще дело не в ее чувствах. То, что случилось с тобой, могло случиться с каждым из нас, потому что эта дура создала такую ситуацию. А огреб именно ты исключительно благодаря своему проклятому благородству! Я, конечно, понимаю, что она девушка и все такое, но ведь от нее вообще нет никакой пользы, она тащится за нами, как гиря, сковывает нас. Она действует тебе на нервы, а из-за этого ты срываешься, и тогда уже огребаем мы с Илис. Не знаю, как тебя, а лично меня такая ситуация уже достала.

Грэм молча выслушал эту тираду. Роджер был прав абсолютно во всем, Марьяна действительно была мертвым грузом и нервировала по крайней мере двоих из четырех участников похода.

— Что ты предлагаешь?.. — спросил он глухо после продолжительного молчания.

— Есть два варианта, — с готовностью ответил Роджер. — Первый: мы прощаемся с твоей ненаглядной подружкой, и двигаем дальше втроем. Второй: разделяемся на пары. Мы с Илис идем… ну, неважно, куда. Где-нибудь да устроимся. А ты, если уж тебя так мучает совесть, оставайся с Марьяной, и чем вы будете заниматься и куда пойдете — уже ваше личное дело. Можешь хоть отвезти ее обратно в Самистр и вернуть в отчий дом, а потом догнать нас. Выбирай. И учти, что вместе с ней я никуда не пойду. Ну, разве что до ближайшего храма Фекса. Или я, или она.

Заявление это было несколько неожиданным. Грэм ожидал вспышки ярости, но не думал, что Роджер будет ставить ему условия. Пристально взглянув ему в лицо, Грэм понял, что тот взбешен до крайности, еще немного, и сорвется.

— Это все?.. — спросил Грэм. — Все, что ты можешь сказать?..

— Да. А что, недостаточно?.. Я для себя все решил. Теперь решай ты.

Решать тут было нечего.

— Хорошо, — сказал Грэм. — В Танеле, — это почти на самой границе Медеи, — у меня есть друзья среди сумеречной братии. Я поговорю с ними о Марьяне. Думаю, они не откажутся принять ее.

Роджер явственно просветлел лицом.

— Другое дело! Избавимся от девахи, и тебе легче будет, и мне!

Грэм только вздохнул. Чувствовал он себя последним подлецом.

* * *

Но одно дело — сказать, совсем другое — сделать. Еще несколько дней Грэм избегал разговора с Марьяной, и злился, натыкаясь на требовательные взгляды Роджера. Какого же было его удивление и облегчение, когда, подойдя наконец к Марьяне, он и рта не успел раскрыть, как она заговорила первой. Она очень волновалась и говорила быстро, не поднимая глаз; щеки у нее горели. Сначала она долго извинялась, потом, вдохнув поглубже, сообщила о своем желании расстаться с компанией. Говорила она очень решительно, и к Грэму в душу закралось подозрение, что Роджер уже успел раньше него побеседовать с ней и, возможно, припугнуть. Уж очень убитый вид был у Марьяны. Но, когда он спросил об этом, она начисто все отрицала и утверждала, что Роджер к ней и не приближался в последние дни. Непонятно было, врет она или говорит правду.

Отговаривать Марьяну Грэм не стал, хотя по глазам ее было понятно, что она на это надеется. Он пообещал переговорить с хорошими людьми из братии, которые не откажутся принять ее к себе. Марьяна, совсем поникнув, тихо поблагодарила и отошла. Грэм посмотрел ей вслед и ощутил непреодолимое желание зарезаться. Последнее время отвращение к себе появлялось все чаще и чаще, и ему снова начинало казаться, что он скоро потеряет к себе уважение. Но если семь лет он вовремя спохватился и сумел вытащить себя из этой трясины, то теперь думал, что едва ли ему удастся повторить этот подвиг еще раз.