!

Почти ничего не изменилось: Роджер продолжал заниматься с княжной фехтованием, но предпочитал сражаться с Грэмом, и охотнее был в обществе Илис, чем в чьем-либо еще. Гате он уделял ровно столько же внимания, сколько всегда, а та вовсе не искала его общества и не набивалась ему в компанию, и по-прежнему ходила в синяках и порезах после его уроков. Никаких нежных взглядов и прочего между ними замечено не было, что и неудивительно: оба являлись в высшей степени практичными людьми.

Зато ночная жизнь, как полагал Грэм, стала гораздо более разнообразной. Сам он в ней участия не принимал, поскольку большую часть ночи проводил, бодрствуя в одиночестве, но подозревал, что пропускает многое. Роджер, во всяком случае, времени не терял, и Грэм только удивлялся, когда он спит, да и спит ли вообще? Часть времени он проводил с Илис, сидя у нее в комнате или болтаясь вместе с ней по окрестным полям, дальше разговоров дело у них не шло. После большинства из этих разговоров Роджер или становился раздраженно-злым, и трогать его тогда было небезопасно, или погружался в пучины мрачной меланхолии, и тогда смотреть на него было страшновато. Грэм думал, что истрийская девчонка скоро совсем его изведет, и продолжал искать случая поговорить с ней наедине.

Если же Роджер был не с Илис, то найти его можно было в обществе Гаты. Насчет того, как они проводили время, у Грэма никаких сомнений не возникало, но волновался он уже гораздо меньше. Пожалуй, окончательно смирили его с этим донельзя счастливые глаза сестры по утрам и ее почти детская оживленность. Правда, чем веселее была княжна, тем глубже становилась меланхолия Роджера.

Что касается самого Грэма, то он с некоторым удивлением обнаружил, что никто из его спутников особо в нем не нуждается, и с некоторых пор он большую часть времени проводит один. Это его неожиданно задело. Он не считал себя общительным человеком и предпочитал быть в одиночестве, но теперь ему этого почему-то не хотелось. Может быть, он просто привык, что рядом всегда Илис и Роджер, хотя раньше часто сетовал, что они донимают его. Но теперь от него не требовалось принимать никаких решений, и обращаться к нему стали редко. Трое его друзей были настолько заняты друг другом, что про Грэма почти не вспоминали.

Обдумав все, он решил: что ж, я теперь им не очень-то нужен, а раз так, нет нужды оставаться здесь более. Если раньше он надеялся, что поместье станет его домом, то теперь он понял: ничего не выйдет. Да, здесь было спокойно и уютно, но не нашлось главного — человека, который бы нуждался в Грэме и сам был бы ему нужен. Не было никого, кто огорчился бы из-за его отсутствия. Сознавать это было грустно, но что поделать — Грэм сам себя так поставил. Он решил, что пора уходить, чтобы окончательно не заплыть жиром, но почему-то медлил. Состояние его души было странным: половина его существа рвалась на волю, в дорогу, ей было тесно в стенах этого небольшого уютного дома, а вторая половина с тоской думала о том, что скоро придется покинуть эти места. Такой раздвоенности Грэм за собой не припоминал.

Так он промаялся до конца апреля. Наверное, он вел себя в эти дни странно, потому что даже Роджер, особенно сумрачный тогда, поинтересовался, что с ним неладно. Грэм, измученный внутренним разладом, не выдержал и рассказал. Был уже поздний вечер, и они с Роджером сидели в гостиной; обе девушки где-то гуляли. Роджер выслушал его молча, и еще долго молчал после того, как он закончил. Грэм уже думал, что ничего не дождется от Роджера, но тот вдруг сказал:

— Я тебя понимаю, Грэм. Я сам чувствую что-то похожее. Хочу уйти, но — не могу. Но, в отличие от тебя, я знаю, что меня тут держит.

— Что же?

Роджер насмешливо взглянул на него.

— А то ты не знаешь.

— Догадываюсь.

— Зачем же тогда спрашиваешь?

— Хочу быть уверенным.

— Зачем?

Грэм только пожал плечами и задал наконец вопрос, который давно хотел задать:

— А она догадывается?

Странный огонь вспыхнул в черных глазах Роджера, а лицо искривила гримаса то ли боли, то ли досады, — не разберешь.

— Она знает. Я говорил с ней…

— И что? — спросил Грэм, не до конца поверив своим ушам. Он считал, что Роджер скорее язык себе откусит, чем поведает Илис о своих чувствах к ней.

— Что… Смеется. Ей, понимаешь ли, смешно. Безымянный бы побрал эту девчонку!

Просто удивительно, поразился Грэм, как это он ее не убил? Как позволил смеяться над собой?

— Ну почему, — сказал Роджер сдавленно, наклонив голову так низко, что лица его не стало видно, — почему ты попался мне в Истрии? Если бы не ты, я давно сдал бы ее Крэсту Авнери, и был бы богатым человеком, не знал бы сейчас забот. А ты потащил меня Безымянный знает куда… Ни за что не поверил бы, что из-за такой девчонки… там и смотреть-то не на что. Будь все проклято! — Роджер распрямился так резко, что его хвост взметнулся черной шелковой лентой. — Нужно уезжать отсюда, Грэм, пока я не распустил сопли, пока она не сделала из меня тряпку. Если бы только я решился оставить ее одну… Грэм! скажи мне, когда соберешься уезжать. Может быть, я уеду с тобой.

— Хорошо, — кивнул Грэм, неожиданно обрадованный тем, что, возможно, ему не придется уезжать одному. Странные вещи случаются, подумал он, если бы еще в начале зимы мне сказали, что я буду радоваться компании Роджера, я бы ни за что не поверил. — Спасибо, Роджи.

Насмешливая улыбка искривила губы Роджера.

— За что, Соло?

— Не знаю, — отвернулся Грэм. — За все.

Он не смотрел на приятеля, но затылком чувствовал его пристальный взгляд. Он ждал, что Роджер сейчас скажет очередную колкость, но тот молчал. Слышно было только его дыхание — глубокое и неровное, словно он сдерживал очень сильные чувства, рвущиеся наружу. Когда Грэм наконец обернулся, то увидел, что Роджер сидит в кресле, согнувшись, упершись лбом в стиснутые на коленях руки. Поза эта была настолько для него нехарактерна, видеть его скорчившимся было так странно, что Грэм снова отвернулся, подавив желание уйти.

Остаток вечера, пока не вернулись девушки, они провели в гробовом молчании. Тогда Роджер распрямился, на лице его появилось привычное выражение злобного упрямства, глаза зажглись бешеным огнем, и колкости в адрес Илис посыпались одна за другой; та, конечно, не удержалась от ответа.

Все пришло в норму — по крайней мере, на этот вечер.

* * *

После того вечернего разговора Грэм думал о предстоящем отъезде уже не с такой мучительной тоской: у него появилась надежда, что не придется разлучаться, по крайней мере, с одним из друзей.

Но он все равно медлил, откладывая отъезд. Сначала на неделю, потом — еще на одну, и так прошел апрель, начался май, великолепная пора в этих краях. Грэм забросил все дела, снова переложив их на управляющего, потому что в сердце его поселилась непонятная тревога, сродни ожиданиию, и он не мог ни на чем сосредоточиться. Сердце по-прежнему разрывалось на две половины, но со временем та часть, что говорила: «Пора в путь!» — стала преобладать.

А после того, как в доме появилась Камилла, Грэм и сам сказал себе: «Пора. Иначе я никогда не уеду, потому что перестану понимать, зачем мне это надо».

Камиллу он, конечно, не ожидал, и вообще забыл и думать про нее. Встреча их была слишком мимолетна.

А вот Камилла про него не забывала.

Как оказалось позже, Гата, от нечего делать, как-то написала подруге письмо, в котором рассказывала, куда и почему так неожиданно пропала. Грэм не знал подробностей, которые были в том письме, он узнал только (уже после визита Камиллы), что Гата поведала подруге о месте, где она теперь живет, и со свойственной ей непосредственностью пригласила заезжать в гости. Неизвестно, было ли там что-нибудь про Грэма, но, вероятно, было: приехав, Камилла ничуть не удивилась, обнаружив его в этом уединенном доме. Из-за этого письма Грэм пришел в ярость и устроил сестре разнос. Впрочем, это было уже после.

Он не подозревал ничего дурного, когда однажды решил остаться дома и пересмотреть, наконец, все книги, что были в шкафах в кабинете. Девушки с утра ушли на прогулку, Роджер решил составить им компанию. Грэм остался в доме один, если не считать слуг. Он сидел в кабинете, обложившись пропыленными томами. Некоторые оказались довольно интересными, и Грэм по одному брал их и пролистывал. Торопиться ему было некуда, он намеревался просидеть так до вечера, и поэтому велел, чтобы обед подали в кабинет, а пока попросил Ли принести чаю.

Когда вместо Ли в кабинет заглянула старая экономка, он не удивился: иногда старушка приходила за распоряжениями или чтобы сообщить что-нибудь, что, как она считала, он должен был знать. Она его уважала и немного побаивалась, почтительно называя молодым князем; он так и не сумел объяснить, что вовсе не князь. Она этого понимать не желала.

— К вам гости, князь, — сообщила старушка.

— Какие еще гости? — удивился Грэм из-за книжного завала.

— Молодая дама, князь.

— Молодая дама? Что за дама?

— Не знаю, князь, могу только сказать, что красивая и, видно, знатная, — с достоинством ответила экономка. — Она хотела видеть госпожу Гату, а когда узнала, что ее нет, и в доме только вы, сказала, что желает с вами встретиться.

— Я-то ей на кой понадобился? — пробормотал Грэм, пытаясь отряхнуть с себя пыль и паутину. — Наверняка кто-нибудь из Гатиных подружек… Давайте ее сюда, раз уж она знает, что я дома.

Экономка вышла; не прошло и пяти минут, как дверь снова открылась. Грэм выглянул из-за книг, и дыхание его перехватило от удивления. На пороге стояла высокая зеленоглазая девушка с прекрасными каштановыми кудрями. Грэму не пришлось сильно напрягать память, чтобы вспомнить короткий разговор, произошедший в парке чуть более месяца назад, и свою тогдашнюю собеседницу. Это была она, Камилла.

На ней было светлое платье, простое, но удивительно ей шедшее, и вся она была легкая, воздушная и элегантная. Грэму стало неудобно из-за того, что сам он одет довольно небрежно и запорошен книжной пылью. Он выругался про себя (принесло же ее некстати!), но вежливо поклонился и приветствовал девушку.

— Извините, что не подаю вам руки, — добавил он, — но я весь в грязи, как видите.

Камилла оглядела книжные груды и спросила с подкупающей наивностью:

— Надеюсь, я не помешала?

Конечно, помешала, хотел ответить Грэм, но сдержался.

— Нет, не помешали, — обреченным тоном ответил он и галантно придвинул гостье кресло, в которое она не замедлила с благодарностью опуститься. — Располагайтесь и не обращайте внимания на весь этот беспорядок. Я сейчас прикажу принести чай.

Он надеялся, что гостья откажется от чая, и, увидев разгром, устыдится и откланяется. Ничего подобного! Она заявила, что с удовольствием выпьет чая. Морально Грэм приготовился к получасу или около того зануднейшей беседы и уже заранее жалел себя. Он был совершенно не в настроении принимать гостей. А тем более эту гостью. Боги, ну почему Гате приспичило отправиться на прогулку именно сегодня!

— Ваша сестра пригласила меня заезжать в гости, если я вдруг окажусь поблизости, — сказала Камилла. — Наша семья сейчас живет в Тайлине. Мы всегда переезжаем в город на лето, а поскольку это достаточно близко от вашей усадьбы, я решила воспользоваться приглашением и заехать. Но я попала не очень удачно, ведь вашей сестры сейчас нет дома… А уезжать ни с чем мне не хотелось. Когда я узнала, что здесь находитесь вы, Грэм, решила встретиться с вами. Я очень жалела, что вы так быстро покинули дом вашего отца, и поэтому обрадовалась возможности увидеться с вами. Вы ведь не показываетесь в обществе, и увидеть вас где-нибудь невозможно… Почему вы живете затворником?

Безымянный на ее голову, обречено подумал Грэм. Ну и как, по ее мнению, я должен отвечать? Вежливо, — или хотя бы правдиво, — ответить совершенно нереально, причем дать вежливый ответ гораздо сложнее, чем правдивый.

Поэтому он решил не отвечать ничего и только пожал плечами, и сел напротив собеседницы так, чтобы их разделял стол.

— Но я надеюсь, вы порадуете нас своим обществом в городе? — не угомонилась Камилла. — Летом будет множество приемов, и я думаю, всем бы хотелось увидеть вас.

Неужели уже все знакомые в курсе моего появления? ужаснулся Грэм. Ну и девушки, языки им обрезать, чтобы не болтали! Впрочем, глупо было надеяться, что никто не заметит моего возвращения. Жизнь дворянства однообразна, и любое событие, хоть немного выделяющееся из общего ряда, неизменно привлекает внимание.

— Не думаю, что смогу доставить вам и вашим друзьям такое удовольствие, — сухо ответил Грэм.

— Почему? — огорчилась Камилла.

— Потому что не задержусь надолго.

— Вы вернетесь в дом вашего отца?

— Нет.

— Вы уедете далеко?

— Да.

— И надолго?

— Думаю, навсегда.

— О, — совсем расстроилась Камилла. — Как жаль. Но пока вы здесь… вы могли бы заехать к нам, мама будет рада.

— Не могу ничего обещать.

Камилла немного помолчала, разглядывая книги, лежавшие на столе. Потом обратила свои лучистые глаза на Грэма и посмотрела так, что сердце у него екнуло, и он подумал: пора уезжать, иначе меня затянет дворянское болото. И толкнут меня туда эти зеленые глаза.

— Вам не сидится на месте, Грэм. Вы, наверное, много путешествовали?

— Порядком, — неохотно ответил Грэм. Он уже понял, что просто так его эта милая девушка в покое не оставит.

И он оказался прав. Камилла, не обращая внимания на то, что собеседник ее выдавливает фразы в час по чайной ложке, продолжала непринужденно щебетать, ничуть не смущаясь. И, в конце концов, ей удалось разговорить его. Грэм с изумлением обнаружил, что ему вовсе уж не так неприятно разговаривать с Камиллой. Сколько раз бедняжка Марьяна пыталась вызвать меня на разговор, подумал он, но у нее так ничего и не получилось. А эта милая дворяночка сидит тут всего-то минут тридцать, и уже сумела сделать из меня довольно приятного — надеюсь — собеседника.

Это было действительно равносильно чуду, и тем более удивительным было то, что Грэм так и не смог вспомнить, чтобы он общался с Камиллой раньше.

Камилла оказалась интересной и приятной собеседницей, несмотря на некоторую свою наивность, обусловленную, вероятно, тем, что она мало знала мир. Она была на несколько месяцев старше Грэма, но казалось, что он разговаривает с совершенным ребенком. Начитанным и образованным, но ребенком, настолько мало Камилла знала о жизни. Грэма ее наивность начала забавлять уже минут через десять разговора. Он, конечно, мог рассказать ей о той стороне жизни, о которой она даже и не подозревала, но решил, что ни к чему. Камилла нравилась ему такой, какой она была. И эта внезапно появившаяся симпатия его пугала.

Разговор затянулся надолго. Говорила в основном Камилла, а Грэм большую часть времени заботился о том, чтобы не слишком разевать рот, заслушавшись. Он никогда не думал о людях слишком хорошо, и предпочитал ошибаться в худшую сторону, то есть думать о человеке хуже, чем он есть на самом деле, чтобы потом не приходилось разочаровываться. Грязи и гадости в его жизни хватало, и он пока еще не встречал человека, достаточно чистого, чтобы он не мог сказать о нем ничего плохого (Илис не в счет, у нее, помимо ее удивительной чистоты и безмятежности, хватало недостатков, таких, например, как острый язычок). Что касается Камиллы… Она была совсем не такой, как все люди, до сих пор встречавшиеся Грэму.

Если я был знаком с ней раньше, думал Грэм в замешательстве, то просто удивительно, почему она мне не запомнилась. Если она не изменилась с тех времен, она должна была разительно отличаться от своих сверстниц. Я должен был ее заметить! Куда же я смотрел?

Через два часа Грэм чувствовал себя почти растаявшим, как сливочное мороженное, и спасло его только появление Гаты. Он сразу сбежал, оставив девушек одних, и поспешил найти укромный уголок, чтобы прийти в себя. На него нахлынули странные ощущения. Даже щеки его запылали — редкое, почти невозможное явление! Сердце бухало, грозясь проломить ребра, словно он без передыху пробежал пару миль. Чтобы успокоиться, Грэм вышел во двор и вылил себе на голову ведро холодной воды. Полегчало, но почему-то ему показалось, что ненадолго. Очередной приступ странного состояния грозил ему при следующей встрече с Камиллой. Грэм выругался, от души посочувствовал Роджеру и пошел собирать дорожную сумку. Если не уехать немедленно, думал он, я не уеду отсюда еще очень долго, и, чего доброго, приму приглашение этой девицы и начну ездить по приемам. Б-р-р-р… даже страшно подумать об этом. Нет, уезжать, немедленно уезжать.