!

Связь с реальностью начала возвращаться к Грэму уже после суда, на корабле, который вез его в Самистр. Медленно, очень медленно он начинал соображать, в какой переплет попал.

Десять лет каторжных работ в Самистре означали, в сущности, отсроченную смертную казнь. Мало кому удавалось выйти из каменоломен на своих ногах хотя бы через пять лет. Освободившиеся становились калеками.

Смертность на многочисленных рудниках и каменоломнях Самистра была очень высокой, но и рабочей силы поставлялось с избытком. Сюда ссылали особо опасных преступников со всех королевств. Здесь они и умирали лет через пять-шесть.

Грэм осознал, что, скорее всего, до двадцати пяти лет не доживет, а вообще-то большой удачей было бы дожить и до двадцати, но пока еще не испугался. Он был придавлен горем и отчаянием. Слишком свежи были воспоминания о гибели отца. До него даже еще полностью не дошло, что за смерть князя осудили именно его.

В колонне закованных в цепи людей его притащили на корабль и запихнули в трюм вместе со всеми. Он долго сидел там, где его оставили, не двигаясь и не разговаривая, уставившись невидящим взглядом себе под ноги и опустив голову так, что длинные перепутанные волосы полностью заслонили лицо. Кто-то пытался заговорить с ним, но он ни на что не реагировал, и его оставили в покое. Мысленно он все еще был в Теплых Берегах, рядом с умирающим, окровавленным отцом, который шептал ему: «кто же знал, что так… мой сын». Он хотел бы умереть тоже, остаться там, рядом с князем. Только сейчас он понял до конца, как же все-таки любил этого человека, своего отца. И вот, можно сказать, своими руками убил его, хотя так просто было сказать: «Конечно, отец, я пойду с тобой», — отвернуться от Тило и других приятелей… и действительно уйти с князем. Однако Грэм предпочел банду отцу, ему было важнее потешить свою гордость — мол, раз ушел из дома, как можно вернуться?.. Его терзало невыносимое чувство вины и горе, глубокое настолько, что он с трудом сдерживал рвущийся из груди крик отчаяния и подступающие к глазам слезы. Почему, думал он, меня не отправили на виселицу? Так было бы милосерднее.

Постепенно отупение проходило, Грэм смог отвлечься от горьких мыслей о прошлом и задуматься о происходящем в настоящий момент. Первым делом он осмотрел себя и снова пал духом: уже то, что он увидел, было достаточно плохо. На руках и ногах красовались тяжеленные кандалы, скрепленные между собой толстой цепью. Очень быстро Грэм понял, что разомкнуть их, даже с его навыками, не удастся, поскольку они не запирались на замок, а были намертво заклепаны. Он осторожно покрутил кистью. Оказалось, что тесные браслеты кандалов успели уже натереть до крови саднящую кожу, и теперь каждое движение причиняло боль. Пошипев сквозь зубы и выругавшись шепотом, Грэм продолжил осмотр. Никакой специальной одежды преступникам не полагалось, и одежда Грэма со дня ареста претерпела сильные изменения. Богатая рубашка из тонкого батиста, отделанная старинными кружевами, превратилась в грязные лохмотья. Хорошая куртка из замши с редким дорогим мехом исчезла, так же как перчатки и сапоги, вместо которых на ногах оказались жуткие полуразвалившиеся башмаки. Не было на пальцах эффектных перстней, пропали массивные золотые серьги, под которые Грэм специально протыкал себе уши пару месяцев назад. Обнаружив это, он не слишком огорчился, но тут же привычно схватился за ворот, вспомнив о висящем на шее, на цепочке, перстне, подаренном отцом. Этих двух вещей тоже не было. Эта потеря резанула его по сердцу, и он даже всхлипнул сквозь сжатые зубы.

Расцарапанные руки все еще были покрыты засохшей кровью, а на теле обнаружилось множество синяков. Кто и где его бил, Грэм не помнил совершенно. Он только смутно припоминал, что, когда колонну будущих каторжников перегоняли на корабль, охрана была вооружена кнутами. Их без колебаний пускали в ход, но ему ни разу не досталось. Бить его тогда было не за что. Он не буянил, не противоречил приказам, и вообще вел себя как кукла, послушная чужой воле. По дороге он едва ноги переставлял и постоянно спотыкался. Он упал бы, пожалуй, если бы старший из охранников, видя такое состояние мальчишки, самого младшего в группе каторжников, не приказал идущему рядом с ним человеку поддерживать его под руку. Но это Грэм помнил уже совсем как сквозь туман — жесткую, горячую руку, крепко ухватившую его за локоть и не дающую ему упасть.

Воспоминание о человеке, помогавшему ему идти, направили его размышления в несколько иное русло. Грэм смог отвлечься от мыслей о собственном неблагополучии, и осмотрелся по сторонам. На корабле он был впервые, и первое впечатление оказалось гнетущим. Вместе с ним в трюме находились еще несколько десятков мужчин разных возрастов. Темное, влажное помещение было набито битком, и запах стоял ужасный: пахло кровью, потом, почему-то — протухшей рыбой и еще разнообразной гадостью. Было очень душно. Грэм, вдохнув поглубже, с трудом сдержал приступ рвоты и с ужасом подумал, что такую вонь придется терпеть весь долгий путь в Самистр.

Сам он сидел у стены, почти впритирку с ним сидели еще люди. Везде, куда ни кинь взгляд, можно было увидеть лишь скорчившихся, полуголых, потных людей. Почти все молчали, слышался лишь звон цепей, надрывный кашель, да кто-то неразборчиво бубнил на неизвестном Грэму языке. У всех этих людей он увидел клейма, выжженные у кого на груди, как у него, у кого — между лопаток, а у кого и вовсе на лбу. Он вздрогнул, представив, как раскаленное железо прижимается к лицу… и до конца жизни, пусть ты сбежишь, — хотя, имея такую отметину, побег планировать — просто безумие, — пусть тебя освободят, что еще более нереально, это клеймо будет всегда красоваться на лице, от него не избавиться…

— Эй, — вдруг тихо, но отчетливо сказал кто-то с ним рядом. — Эй, парень.

Грэм дернулся на голос, еще не зная, правда, к нему это обращаются или нет, и на расстоянии вытянутой руки от себя увидел парня лет тридцати, с горбатым носом, с хмурым прищуром темных глаз. Длинные, почти полностью седые волосы спадали на широкие плечи, прикрытые изодранным в клочья тряпьем. На лбу, уродуя жесткое ястребиное лицо, красовалось клеймо. Сумрачный и темный взгляд молодого человека был устремлен прямо на Грэма.

— Ты… — хрипло выдавил тот и замолк, поняв, что голос его не слушается. Он сглотнул и начал снова, старательно выговаривая слова, словно ребенок, который только учится разговаривать. — Ты ко мне обращался?

— Ага, значит, я не ошибся, — вместо ответа сказал седой, внимательно его рассматривая. — А я-то уж думал — вдруг мне показалось?

— Что?

— Что ты вроде как соображать начал.

— А тебе-то что за дело? — не удержался от грубости Грэм, в ту же секунду привычно ощетинившись.

— Да никакого, — все так же спокойно сообщил седой. Теперь Грэм заметил в его речи незнакомый акцент. — Просто, не хотелось бы тащить тебя еще и с корабля. Ты, знаешь ли, не легонький.

— А… Так это был ты?.. Ну… спасибо.

— За что? — невесело спросил парень, криво усмехнувшись. — За то, что не дал тебе упасть и быть затоптанным или засеченным насмерть охраной? Поверь мне, такая смерть была бы гораздо легче той, что тебя ждет.

— Ты-то откуда знаешь?

— Я-то как раз знаю. А вот ты — еще нет. Первый раз идешь.

— Откуда ты знаешь? — тупо повторил Грэм.

— Вижу, — седой немного придвинулся, зазвенев цепями, протянул руку и коснулся пальцами еще воспаленной груди Грэма. Руки у парня были загрубевшие и почерневшие от грязи, с обломанными, а то и сорванными ногтями. — Клеймо свежее. Ого! — сказал он, присмотревшись повнимательнее. — Убийство! Разбой! Неплохо для такого пацана, как ты.

— Я никого не убивал, — очень хрипло сказал Грэм, впервые отрицая свою вину.

— Да, конечно. Все так говорят. Кого здесь ни спроси, никто ничего плохого не совершил, никто не виновен.

— Я никого не убивал! — повторил Грэм уже громче, поскольку до него, наконец, дошло, кого он, по мнению суда, убил, за кого его отправили на пожизненную каторгу. Кровь бросилась ему в лицо, и он даже заметил, что на него начали оглядываться отнюдь не дружелюбно.

— Успокойся, — сказал седой, ухватив его за плечо твердыми, словно железка, и очень горячими пальцами. Ему пришлось подвинуться почти вплотную, и теперь они с Грэмом оказались лицом к лицу. — Затихни, идиот. Даже если это правда, что толку теперь вопить об этом? Раньше нужно было думать. Теперь приговор никто не отменит. Пойми это, мальчик, и смирись.

— Но я не убивал его, — выговорил Грэм помертвевшими губами, едва слышно, и посмотрел в глаза седого безумным взглядом. — Нет. Они ошиблись… Я не мог этого сделать!

— Тихо, парень, — молодой человек сильно встряхнул его, внимательно посмотрел ему в лицо. — Тихо. Без истерик. Слышишь меня? — спросил он, продолжая равномерно встряхивать Грэма, поскольку глаза того оставались безумными, зрачки расширились во всю радужку, а губы побелели почти до синевы. — Да что с тобой?

Он наотмашь, без замаха, хлестнул Грэма ладонью по щеке, и взгляд того, наконец, прояснился. Юноша судорожно вздохнул.

— Что случилось? — спросил седой. — Ну же, парень! Запоздалое раскаяние?

— Нет, я… — Грэм не договорил и уронил голову на скрещенные руки. Шепотом сказал: — Оставь меня в покое.

— Очень ты мне нужен был, — фыркнул седой и замолк, отодвинулся.

Сколько времени Грэм просидел, не поднимая головы, он не знал. Его мысли теперь текли совсем в другом направлении, плакать больше не хотелось; горе и отчаяние немного отступили, а их место заняла злость на бывших товарищей по банде и на законотворцев, что вынесли приговор, не потрудившись как следует разобраться. Сильнее всего его жгло то, что отмстить настоящим убийцам отца он не мог. Он не знал точно, что стало с подельниками, но был уверен, что их тоже арестовали, а значит, судьба их ждет такая же незавидная. Грэм встрепенулся было посмотреть, нет ли здесь, в трюме, кого-нибудь из бывших приятелей, но почти сразу сообразил, в полумраке не сумеет ничего разглядеть. Поднимая голову, он на мгновение встретился взглядом с седым парнем, который не отрываясь смотрел на него. Грэм ничего не сказал, только недовольно дернул плечом, сжал губы и опять опустил голову на руки.

Он принялся обдумывать, можно ли отсюда сбежать, но его отвлек поднявшийся шум. Грэм снова распрямился, с удивлением обнаружив, что ноги у него уже затекли, и увидел, что сидящие вокруг люди зашевелились, сползаясь к центру помещения. Там, где с потолка свисал тусклый, чадящий фонарь, был прорезан люк, и теперь в него опускалась огромная, чем-то наполненная корзина. Грэм предположил, что это еда. Едва ли ее стали бы делить по справедливости; вероятнее всего, кусок урвали бы самые сильные или же те, кто окажется ближе.

Вокруг спустившейся корзины с едой началась свалка, поначалу тихая, но все более ожесточающаяся. Грэм очень хотел есть; но лезть в толпу и толкаться за свой кусок хлеба — или чем кормили преступников, — он не собирался: гордость не позволяла. Равнодушно понаблюдав за усиливающейся толкучкой, он снова уткнулся носом в коленки и невольно стал прислушиваться к возрастающему шуму. Раздавались вскрики, кажется, кого-то уже били. Затем шум стал стихать, а Грэма чувствительно пихнули под ребра. Он распрямился, ища обидчика, и наткнулся взглядом все на того же седого парня. Грэм только раскрыл рот, чтобы поинтересоваться, в чем дело, как тот молча кинул ему на колени кусок хлеба и пару сушеных рыб.

— Что это? — Грэм клацнул от удивления челюстью.

— Совсем плохой, что ли? Ешь.

— Я не хочу. Зачем ты?..

— Чтобы не подох раньше времени, — грубо пояснил парень. — Тоже мне, мученик нашелся.

— Недавно ты говорил, что лучше мне было умереть под плетьми охраны…

— Ты же не умер… Умный какой. А я-то уж думал, что ты и впрямь головой тронутый… Ешь, кому говорят.

— Спасибо, — тихо сказал изумленный Грэм и принялся за еду, сдерживая себя, чтобы с жадностью не накинуться на нее.

Седой парень с нескрываемым интересом наблюдал за тем, как он медленно и с достоинством, — не зря князь старался, не зря; манеры Грэма за столом удивляли еще и Тило, — поглощает хлеб, потом не выдержал, и спросил:

— Ты из богатеньких, что ли, будешь?

— С чего ты взял? — чуть не подавился Грэм.

— Не знаю… Так, видно. Ведешь себя как-то не так…

— Как это — не так?

— Ну, не так, как обычный разбойник.

— А как, по-твоему, должен себя вести обычный разбойник? — очень серьезно спросил Грэм.

— Не знаю, но не так, как ты, — усмехнулся седой. — А ты языкастый парнишка. Смотри, как бы не укоротили тебе язычок-то на каторге.

— Руки не дотянутся.

— Дотянутся. Не бросайся в другую крайность, парень. Лучше будь тихим, как мышка.

— Сам-то ты, гляжу, не больно тихий.

— А мне уже терять нечего, — отозвался седой. — У нас в Истрии люди знают, что делают, клеймят не как у вас, а так, чтоб все на виду… Мне уже свобода не светит.

— А мне? — невольно вырвалось у Грэма.

Глаза его собеседника насмешливо сощурились.

— Тебе? Ну, если ты быстро соображаешь, и тебе немного повезет… И если тебя не засекут до смерти за дерзкий язык раньше, чем подвернется случай… Ну, ты понял меня, да? Но только не отсюда, конечно.

— Почему?

— Подумай головой, парень. Даже если ты собьешь цепи, то куда ты отсюда денешься? Корабль, что ли, захватишь? Кругом — море, на тысячи миль. Подумай об этом.

* * *

Много позже Грэм понял, что из состояния прострации его вытащил тогда именно тот седой парень, который не переставал теребить его, не давал утонуть в мрачных мыслях. Звали его, как узнал Грэм вскоре после второго разговора, Клодом. Он был истрийцем и носил на лбу клеймо уже больше десяти лет. Осудили его за убийства и разбой, как и Грэма. Он своих преступлений не отрицал и ничуть не раскаивался. Клод оказался своеобразным человеком. Почти треть жизни он провел в цепях, но до сих пор с этим не смирился. Долгое время он провел гребцом на галерах, однажды чуть было не утонул, несколько раз переходил из рук в руки, в конце концов один капитан отпустил его на свободу за то, что во время нападения на галеру Клод согласился сражаться за него. Свободная жизнь его длилась недолго, спасибо отметке на лбу. Его поймали охотники за беглыми каторжниками; доказать, что он действительно свободный человек, Клоду было нечем, и он снова попал на каторгу, на этот раз в шахту. Он сумел убежать, некоторое время прятался, даже из Самистра уехал, снова был пойман — уже в Наи, и теперь его везли обратно. Терять ему действительно было нечего, надеяться — не на что, поскольку с такой метиной на лице свободы ему было не видать до конца жизни, и он мог позволить себе роскошь дерзить, грубить и не подчиняться приказам охраны. Ни запугать, ни прельстить чем-либо его было нельзя. Грэм заподозрил, что если бы его засекли насмерть за непослушание, он только спасибо сказал бы, потому что это было предпочтительней для него, чем продолжать жить в цепях. С другой стороны, мыслей о самоубийстве у Клода тоже бы не возникало. Он словно собирался продолжать жить, пока может, и себе, и другим назло.

Историю своих злоключений Клод рассказал весьма сжато, очевидно не имея охоты долго разглагольствовать. Грэм тоже кое-что поведал о себе, не увлекаясь подробностями и старательно обходя все моменты, касающиеся отца. Он боялся не удержать себя в руках.

Вскоре Грэм обнаружил, что у каторжников, этих отбросов общества, тоже существует своя, и довольно жесткая иерархия, успевшая образоваться за несколько дней пути. Возможно, со временем Грэм сумел бы доказать, что чего-то стоит, но сначала, скорее всего, его бы просто задавили. Хотя бы элементарным голодом. Клода же боялись. И Грэма не трогали, видя, что Клод благоволит мальчишке. Сам Грэм не знал, за что ему уделяется такое внимание, даже предположить ничего не мог. После первого случая в первый день плавания Грэм не позволял больше доставать для него еду. Снова взбунтовалась гордость, и ему показалось менее унизительным самому включиться в борьбу за выживание, чем продолжать принимать подарки — как бы не подачки, — пусть и из рук Клода. Имея прикрытый тыл, ему удалось поставить на место нескольких зарвавшихся типов, и его стали воспринимать всерьез.

Клод был единственным человеком, с которым Грэм разговаривал на протяжении долгого пути в Самистр. С остальными ему пришлось познакомиться волей или неволей, но чтобы именно разговаривать — долго, часами, так, как он беседовал только с Брайаном да отцом, не торопясь, медленно роняя фразы — это получалось только с Клодом. Вернее, только истрийцу удавалось разговорить его. Содержание этих разговоров Грэм почти не запомнил, за исключением нескольких, особо эмоциональных. Помнил только одно — Клод никогда не утешал его, не говорил ничего вроде: «не дрейфь, все будет хорошо», считая, что раз попался — так отвечай. И если есть охота выпутываться, выпутывайся сам. И вообще особого тепла или заботы Грэм от него не видел. Клод всегда и во всем полагался лишь на себя и ему советовал поступать так же. Он был очень жестким человеком, даже, пожалуй, чересчур жестким, напрочь лишенным сострадания и сочувствия. И все же Грэму было немного легче жить, имея такого товарища. Совсем невмоготу становилось лишь ночью. Спать он почти не мог: мешали цепи, мучила духота и донимали тоскливые мысли. Он даже плакал несколько раз.

Грэм пытался обдумать план побега, но скоро понял, что занятие это безнадежное, поскольку с корабля ему убежать действительно не удастся, а что ждет его на самистрянском берегу — неизвестно. Неизвестность страшила его. Хотя еще больше он боялся потерять человеческий облик, поскольку условия, в которых находились каторжники, подходили для скота, но не для людей. Клод только посмеивался над его опасениями и говорил, что не стоит бояться стать животным — ведь так намного проще.

— Смотрю я на тебя, — сказал он. — И не могу понять, откуда ты такой взялся. Ты словно не с разбойниками в лесу валандался, а… даже не знаю. Ну, из дому тебя богатый, да еще и знатный папаша выставил, что ли… Нет, я, конечно, понимаю, что ты и разбоем промышлял, но только уже после. Ну, скажи, прав я? Ты ведь не простолюдин?

Грэм был несколько обескуражен, поскольку сам-то думал, что хорошие манеры и надменное поведение, свойственное ему, пока он был княжичем, канули в прошлое. Он попытался увести разговор на другую тему, но Клода было не так легко сбить.

— Ты не увиливай. Вот и по увиливанию твоему сразу понятно, что ты не просто какой-нибудь мужлан тупой.

— Да какая разница-то? — хмуро спросил Грэм.

— Теперь — никакой. Теперь, будь ты хоть наследным принцем этого проклятого Самистра — да пожрет Безымянный все это королевство во главе с королем, — жизнь тебе это не облегчит. Мне просто интересно, знаешь ли. Ни разу не общался с нобилями.

— Да какой я нобиль? — с горечью сказал Грэм, отворачиваясь. — Ты разве не знаешь, что я — вор, разбойник и убийца? И ничего более.

— Одно другому не мешает. Мало, что ли, вельмож окончили жизнь на плахе или на каторге? Что касается тебя, Грэм, то тебя выдает твое поведение. Ты не умеешь скрывать свое воспитание, понимаешь? Ты как задерешь подбородок, глаза свои наставишь, и вот, пожалуйста — гордый потомок древнего рода, хоть парадный портрет рисуй… И цепи не помеха.

Грэм невольно вспыхнул и в упор глянул на Клода. Тот ухмыльнулся.

— Вот-вот, я именно об этом и говорю. Видел бы ты сейчас себя со стороны! Тебе дай сейчас меч в руки, сразу зарубишь зарвавшегося простолюдина, чтобы не дерзил. Благородная кровь, ее не скроешь. Так какой у тебя титул, а? Тан? Граф? Герцог?

— Его величество император Касот, — не выдержав, буркнул Грэм. — Отвяжись.

— Ну, ну. Не хочешь говорить? Я тебя понимаю, — на некоторое время Клод замолчал, но видно, его мучил еще какой-то вопрос, потому что долго молчание не продлилось. — А родители твои живы?

— А это какое значение имеет теперь? — совсем разозлился Грэм.

— Если они живы, то почему не откупили тебя от каторги? Или наинские дворяне так легко отправляют своих сыновей на смерть?

— Мои родители мертвы, — очень тихо сказал Грэм, чувствуя, как сжимается горло и сиплым становится голос. — Мать умерла много лет назад, я еще маленьким был… А отец… ну, он погиб в тот день, когда меня арестовали.

— Так вот в чем дело… — задумчиво сказал Клод, изучающе глядя на него. — Так из-за этого ты ходил, как в воду опущенный? Понятно…

— Ничего тебе не понятно, — перехваченным голосом сказал Грэм. — Его убили из-за моей глупости. Из-за меня он погиб. И меня же обвинили в его смерти, и за это отправили сюда.

— Ого. Так себя сослали за убийство отца? Ничего себе. Ты, парень, лучше помалкивай об этом, а то туго тебе придется. Отцеубийство — это не шутки. Знаешь, как с тобой обойтись могут?.. Нет? Ну, лучше и не знай дальше и молчи в тряпочку… А суд знал, что убитый — твой отец?

— А я откуда знаю, что они знали, а что — нет? Я не помню ничего, понимаешь? Я даже не помню, какие вопросы мне задавали, в чем меня обвиняли! Ничего не помню… — повторил Грэм с горечью.

— Но отца ты не убивал?

— Конечно, нет! То есть, своими руками — нет. Но я виноват в его смерти не меньше, чем если бы сам нанес удар.

— Что там у вас случилось? Рассказать можешь?

Грэм молча покачал головой. Он чувствовал, что еще одно слово об отце — и он снова с головой погрузится в пучину отчаяния. Эта тема еще была запретной. Клод тоже больше ничего не спрашивал.