!

Они стояли в той самой комнате, где состоялось знакомство Грэма с мачехой и сестрой. Даже в этот пасмурный, серый день гостиная была светлой и радостной.

— Как красиво! — восхищенно выдохнула Илис.

— Располагайтесь, где вам нравится, — улыбнулась Гата.

Илис, которая никогда не смущалась и не стеснялась, тут же воспользовалась приглашением и устроилась на своем любимом месте, перед камином, благо там стояло огромное уютное кресло. В этом кресле княгиня любила проводить долгие зимние вечера с рукоделием или книгой на коленях, вместе со всей семьей; а пока Грэм жил здесь — в обществе дочерей, поскольку князь предпочитал сидеть в своем кабинете с сыном.

Судя по виду свернувшейся в кресле, в тепле, Илис, ей больше ничего не было нужно. Она была довольна и счастлива, и только что не мурлыкала. Роджер посмотрел на нее, усмехнулся и занял свое обычное место возле Илис, у ее ног на полу. Грэм вспомнил, как однажды девушка спросила у него, что это с ним и неужели на полу удобнее, чем в кресле рядом. Она то ли не понимала, то ли не желала понимать, как относится к ней ее телохранитель. Роджер, не смутившись и не изменившись в лице, — выдержка все же у него была потрясающая (когда он брал на себя труд держать себя в руках), — тогда рыкнул что-то в своем духе, отнюдь не любезное, и их разговор перерос в очередную склоку. Больше Илис никогда об этом не спрашивала, только улыбалась очень странно, когда обнаруживала у своих ног непрошеного телохранителя.

Гата сделала круглые удивленные глаза, взглянула на Грэма, который только ухмыльнулся, и обратилась к Роджеру:

— Если хотите, можете придвинуть еще одно кресло. Вовсе не обязательно сидеть на полу…

Роджер поднял на нее глаза, в которых была мрачная насмешка, и покачал головой.

— Мне и так неплохо. Но спасибо за заботу… Гата.

Грэм едва не поперхнулся и перестал улыбаться. Эта фраза была настолько нетипична для его побратима, что он просто не знал, что подумать.

Гата неожиданно покраснела, что привело Грэма в еще большее смятение. Ему это не понравилось. Обычно Гата не краснела перед молодыми людьми.

Грэм подтащил к камину еще два кресла, для сестры и для себя, и предложил девушке садиться.

— Я посижу с вами чуть позже, — сказала Гата. — Сейчас я пойду, прикажу принести что-нибудь из еды и вина. До ужина еще далеко, а вы, наверное, проголодались. Кстати! Грэм, у нас завтра будут гости. К нам каждую неделю приезжают Шорлевели. Помнишь их?

Грэм покачал головой.

— Как — не помнишь? — удивилась Гата. — А Камиллу — тоже не помнишь?..

— Какую еще, к Борону, Камиллу? — хмуро спросил Грэм. Ему очень хотелось добавить, что он и Крэста Авнери-то не помнит.

— Неужели Камиллу не помнишь? Не может быть. Вспомни: такая высокая девушка с каштановыми локонами, зеленоглазая, лицом на лисичку похожа. Она постоянно строила тебе глазки, хотя ты неоднократно ее отшивал.

— О боги, Гата! Можно подумать, одна она строила мне глазки. Не помню я!

— Значит, еще вспомнишь. Завтра она будет у нас со своей матушкой…

— Спасибо за предупреждение. Значит, я завтра поеду в город.

— Ты что же, не хочешь с ними видеться?

— Разумеется, не хочу, — мотнул головой Грэм. — Не знаю, что ты там себе вообразила, но я вовсе не желаю опять входить в общество. И, прошу тебя, чем меньше ваших знакомых будут знать, что я здесь, тем лучше для меня, так что, пожалуйста…

Гата озадаченно посмотрела на него.

— Что-то ты темнишь, братец. Ты что же, скрываешься от кого-то? Может, расскажешь все-таки?

— Может быть. Но не сейчас.

— Хорошо, — кивнула Гата, бросила еще один заинтересованный взгляд на Грэма, потом — на Роджера, и вышла из комнаты.

Со вздохом Грэм опустился в кресло перед камином и с силой потер глаза.

— О боги, — пробормотал он. — Снова весь этот маразм… Она смотрины хочет, что ли, устроить?..

— Что за Камилла? — требовательно спросила из глубин кресла Илис, которую было не слышно уже несколько минут — явление настолько необычное, что Грэм уж было подумал, что она задремала.

— Да не помню я, сказал же… — раздраженно ответил Грэм. — Что же, помнить всех девиц, которые мне глазки строили?..

— А что, их было так много? — хихикнула Илис.

— Мне хватило… — Грэм вдруг вспомнил Марьяну и последний разговор с ней, и скрипнул зубами. — Роджер! Ты слышал? Завтра едем в город.

— А я? — тут же влезла Илис.

— Ты здесь остаешься, — отрезал Роджер и поднял глаза на Грэма. Лицо у него было очень серьезное, и даже насмешливый огонь в ониксовых глазах потух. — Грэм, ты действительно не хочешь встречаться со своей воздыхательницей?

— Конечно, не хочу! На кой она мне сдалась-то? Да и я ей сейчас, я думаю, ни к чему… тем более — в таком виде.

— Грэм, а ты уверен, что ты — не женоненавистник?

Невольно Грэм засмеялся.

— Уверен. Но вся эта аристократическая компания меня не интересует. Зря мы, наверное, вообще сюда приехали, нужно было в городе устраиваться.

— Да нет, почему же, — запротестовала Илис. — Здесь очень мило. Во всяком случае, гораздо лучше, чем в какой-нибудь гостинице, они у меня уже в печенках сидят…

— Значит, наслаждайся, пока можешь. Завтра познакомишься еще и с этой… Камиллой, будет вокруг тебя куча высокородных дам. Если сегодня ты не решишь, что хватит с тебя и моей сестры…

— Ничего, я терпеливая.

Тут вернулась Гата, но не одна. С ней пришла маленькая девочка лет четырех, державшая ее за руку. При первом же взгляде на нее Грэм понял, что это дочка Нинели. Сходство бросалось в глаза. У девочки были темные волосы, большие голубые глаза, тонкие черты лица. Она с большим любопытством рассматривала компанию, расположившуюся у камина, не проявляя ни малейшего страха. Илис тут же заулыбалась ей, вызвав ответную улыбку. Роджер словно не замечал ребенка. А Грэм понятия не имел, как нужно обращаться с детьми. Единственный его опыт был с близняшками Брайана, но они все-таки были повзрослее.

— Это Катрина, — улыбнулась Гата, указывая на девочку, которая уже во все глаза смотрела на Илис, улыбаясь от уха до уха. — Дочка Нинели и Виктора. Ей было скучно в комнате, на улицу ее сегодня не выпускают из-за плохой погоды, и она попросила взять ее с собой. Надеюсь, возражений нет?

— Конечно, нет, — жизнерадостно сказала Илис и, наполовину высунувшись из кресла, обратилась к девочке: — Хочешь, пойдем, поиграем?

Конечно же, Катрина хотела, и немедленно утащила Илис на ковер, покрывавший пол комнаты, так что они оказались за спинами у всей остальной компании. Роджер сидел, не шелохнувшись. Лицо у него стало совершенно отсутствующее и неподвижное. Гата, понаблюдав немного за возней племянницы и Илис, с азартом включившейся в игру, уселась в кресло, подвинутое для нее Грэмом, и повернулась так, чтобы ей хорошо было видно Роджера. Грэм снова мысленно нахмурился. Почему-то ему все это не нравилось.

Когда через несколько минут служанка принесла поднос с едой и вином, Илис стащила с него несколько яблок и вернулась на ковер, к своей новой приятельнице. Прервать игру ради трапезы ни она, ни Катрина не пожелали. Они явно были в восторге от общества друг друга.

— Веселая у Нинели дочка, — заметил Грэм, крутя в руках серебряный кубок с вином. Кубок был очень знакомый, с гербом князей Соло на стенках. Грэм почувствовал, что с каждой минутой ему все тяжелее находиться в доме. Буквально все, каждая вещь, напоминала ему об отце, а каждое воспоминание причиняло боль. Он уже жалел, что приехал.

— Да, — согласилась Гата. — Веселая. Пока еще Нинель ее не раздавила своими методами воспитания. Кстати, Грэм. Мама знает, что ты здесь. Ей рассказала Элис.

— И что?

— Я не успела с ней поговорить. Но, как видишь, она не стремится увидеть тебя немедленно. Думаю, она решила подождать до ужина.

Грэм немного помолчал, все так же разглядывая кубок. На его стенках плясали отблески огня в камине.

— Зря. Лучше бы поговорить и выяснить все сразу. Может быть, мне самому сходить к ней? Где она?

— Не стоит, — отозвалась Гата, поглядывая на Роджера. Тот по-прежнему смотрел в пламя, и она могла видеть его в профиль, с той стороны, где лицо не было изуродовано шрамом. — Мама теперь отдыхает. Подожди до вечера, наберись терпения. А вот Нинель, кстати, может нагрянуть и сейчас, если узнает.

— Вот только ее мне и не хватало, — буркнул Грэм.

— Думаю, она точно также думает о тебе. Но это не помешает ей придти и побеседовать с тобой.

— Побеседовать? Когда это она со мной беседовала?

— Ты прав. Стоило ей увидеть тебя, как она теряла дар речи… по крайней мере, разумной. Кстати, было бы неплохо, если бы ты переоделся к ужину.

— Мой багаж с нарядами остался в городе, извини, — усмехнулся Грэм. — Мне срочно обратиться к портному?..

— Ты мог бы выбрать что-нибудь из одежды папы, — смутилась Гата. — Мама ничего не выбрасывала, все хранит. Вы с ним приблизительно одинаковой комплекции, тебе подойдет, я думаю…

Грэм представил себе, как будет рыться в вещах отца, выбирая подходящую одежду, и покачал головой. Все равно, что ворошить воспоминания. К тому же, ему казалось это чем-то даже неприличным, словно осквернение памяти. Нет, это не по нему.

Они еще не успели поесть, когда в комнате появилась Элис и сообщила, что комнаты для гостей готовы. Гата поблагодарила и, как гостеприимная хозяйка, предложила всем проследовать по комнатам, чтобы отдохнуть и привести себя в порядок. Илис выразила желание последовать этому приглашению, — к великому огорчению Катрины, — и сказала, что хочет выглядеть к вечеру как человек, а не как чучело. Грэм в ответ на предложение Гаты только головой покачал. Он не чувствовал себя уставшим, и хотел побыть немного наедине с сестрой. Роджер вроде бы тоже не собирался уходить, но, встретившись взглядом с Грэмом, переменил решение. Иногда он бывал очень тактичным. Катрину увела Эллис, и Грэм и Гата остались вдвоем. Довольно долго они сидели в молчании, не зная, о чем говорить. Странно, подумал Грэм, мы не виделись столько лет, и не знаем, с чего начать. Мы были друзьями, а я не знаю, о чем спросить и что рассказать. И дело даже не в том, что рассказывать нечего, произошло много всего, но ничего из этого сестре не поведаешь.

Заговорила первой Гата.

— Ну что, Грэм, расскажешь мне, кто ты есть? Почему вдруг тебе понадобилось тихое место, почему вспомнил о нас, хотя шесть лет тебе не было до нас дела? Не бойся, я никому не скажу.

— Уверена, что хочешь знать? — также негромко спросил Грэм, не глядя на нее.

— Да, уверена.

Расскажу, решил Грэм. Если она, узнав, плюнет мне в лицо — что ж… я заслужил.

Он встал, подошел к Гате, обошел сзади ее кресло, мимолетно проведя рукой по ее волосам, вернулся на место и без улыбки взглянул на сестру. Она непонимающе смотрела на него.

— В чем дело? — спросила она.

Грэм показал ей сжатый кулак, потом медленно разжал руку. В ладони лежала изящная золотая сережка с маленькими бриллиантами. Еще только приехав в замок и увидев Гату на лестнице, он профессиональным взглядом заметил в ее ушах это украшение.

— Что это? — непонимающе спросила Гата, потом тихо ахнула и схватилась за мочку уха. Глаза ее стали огромными и наполнились изумлением и ужасом. — Как она у тебя оказалась? Они же на замок застегиваются… Ты кто такой?..

Грэм промолчал. Гата пристально на него смотрела и вдруг побледнела.

— Ты — вор?!

— Догадливая девочка.

— О боги!

Произнесено это было с такой интонацией, что целую минуту Грэм почти не сомневался, что сейчас Гата встанет и уйдет, презрительно на него взглянув. Но она не двигалась, лишь переводя взгляд с серьги, которую все еще сжимала в руке, на его лицо.

— Вор, — повторила она каким-то безжизненным голосом. — Мой брат — вор. Безымянный! Не верю. Я тебе не верю, Грэм.

Грэм пожал плечами.

— Ты думаешь, сережка сама упала мне в руку?.. Впрочем, что я буду тебе доказывать? Будет даже лучше, если ты не поверишь.

— Грэм, почему так получилось? Почему — вор?..

— Мои дурные наклонности.

— Я серьезно спрашиваю! — вспыхнула Гата. — А скажи, когда папа искал тебя, он знал, что ты… Или ты тогда еще не был тем, чем стал теперь?

— Видишь ли, дела обстоят еще хуже, чем ты думаешь. Когда князь разыскал меня… или, точнее говоря, наткнулся на меня, я… Нет, Безымянный, не могу.

— Чем ты занимался? Сказал «а», так говори уж и «б».

— Нет.

— Грэм! — крикнула Гата, даже притопнув ногой, но Грэм лишь сжал губы. — Безымянный на твою голову, упрямец! Ты что же, думаешь, я велю тебе убираться вон, если узнаю?!

— Именно этого я и опасаюсь.

— Негодяй! Что же ты такого натворил? А? Тебя ищут? Ты скрываешься?

— Да.

— Ну, я так и знала! О боги! Ты заставляешь меня предполагать самое худшее. Ты что же, убил кого-нибудь?

— Нет. Хотя… смотря что ты понимаешь под «кем-нибудь». Впрочем, это все равно не имеет отношения к моему приезду.

— Я начинаю тебя бояться! — сказала Гата.

— Извини, — отвернулся Грэм. — Я предупреждал.

— Если бы только знал папа, что бы он сказал!

Грэм помедлил, потом, с трудом выдавливая из себя слова, произнес:

— Если бы он знал, он сказал бы: «Оставь этих людей, Грэм. Пойдем со мной».

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю, потому что он именно так сказал.

— Он сказал «пойдем со мной»? А ты?

— А я — не пошел.

— Какая милая семейная беседа, — раздался вдруг за их спинами тихий, холодный голос, ощутимо сочащийся ядом.

Грэм, хорошо помнивший этот голос, — сколько раз он слышал его именно с такими интонациями, — встал и медленно обернулся. Гата, бледная и встревоженная, словно ее застали за чем-то запретным или неприличным, поднялась вслед за ним. Голос принадлежал Нинели, и именно она стояла сейчас за их креслами, сложив руки на животе и глядя перед собой своими непроницаемыми голубыми глазами. Она была очень красива, но, как и раньше, всю красоту напрочь убивало высокомерие, словно навечно приклеившееся к ее лицу. Ее роскошные волосы, вызывавшие, как помнил Грэм, тайную зависть младшей сестры, были стянуты в узел на затылке. Никакой иной прически Нинель никогда не носила. На ней было синее платье (она знала, что синий цвет выгодно подчеркивает голубизну ее глаз), отделанное кружевами, довольно открытое, на шее — сапфировое колье. Грэм хорошо его помнил, поскольку неоднократно видел это украшение на княгине. Стоило оно, по его теперешним прикидкам, целое состояние.

— Здравствуй, Нин, — глухо сказал Грэм, слегка поклонившись.

Нинель посмотрела на него, как на пустое место, так, что он аж скрипнул зубами от досады и унижения, и сразу же повернулась к Гате.

— Нехорошо с твоей стороны, сестричка, скрывать от меня, что к нам приехали такие необычные гости, — сказала она ровно и холодно.

— Я от тебя не скрывала, — огрызнулась Гата.

— Не скрывала? Положим.

— Ты бы все равно узнала, только позже. А мне хотелось поговорить с Грэмом.

На лице Нинели появилась неприятная, леденящая улыбка.

— Ах, вот как… Ты не подумала о том, что мне тоже может захотеться поговорить с Грэмом?

— Тебе? — фыркнула Гата. — О чем? Да ты с ним никогда двух слов не сказала!

— О чем — тебя не касается. Впрочем, я не настаиваю, чтобы ты покинула комнату. Можешь остаться.

С этими словами Нинель не спеша опустилась в кресло перед камином.

— Иди сюда, Грэм, — позвала она. — Сядь рядом. Поговорим.

Без возражений Грэм сел в соседнее кресло. Гата состроила гримасу и пробормотала: «Вот змеюка». Грэм пытался хранить спокойное выражение лица, не зная, правда, удается ли ему это или нет. Внутри у него творилось Безымянный знает что, целая буря поднялась. Но спорить и скандалить он не хотел. Пока. К тому же, ему было интересно, что же все-таки хочет сказать ему Нинель.

Гата, бросив на сестру убийственный взгляд, уселась в оставшееся свободным кресло в своей излюбленной позе, перекинув ноги через подлокотник. Возможно, таким образом она хотела уязвить Нинель, не терпевшую никаких вольностей. Раньше Нинель ни за что не снесла бы, если бы в ее присутствии Гата так вела себя, но сейчас она почему-то смолчала.

— Я слушаю тебя, Нин, — сказал Грэм. Ему не хотелось говорить первым, но пауза затянулась. И ему не нравилось, что Нинель пристально его изучает. Ее взгляд было не так-то просто выдержать.

— Грэм, — сказала Нинель. — Грэм, я хочу спросить тебя вот о чем. Князь, твой отец, мертв. Полагаю, ты знаешь об этом. Так зачем ты тут?

Грэм вспыхнул и стиснул подлокотники кресла. Да, старшая сестра умела одной интонацией показать человеку, какого она о нем мнения.

— Я обязан отчитываться перед тобой?

— Видишь ли, я считала, что единственным человеком, из-за которого ты мог вернуться, был отец. Но он давно мертв. Или ты не знал?

— Знал.

— Я тоже так подумала.

— Мне кажется, я имею право появляться тут, когда захочу.

— Имеешь. Юридическое.

— Что ты хочешь сказать? — не выдержала Гата.

— Я хочу сказать, что моральных прав на появление в доме у нашего братца нет никаких. Он разрушил семью, сломал жизнь нашей матери, и вообще, он здесь — чужой. Он никому здесь не нужен.

— Не говори за всех, — вспыхнула Гата.

— Мне показалось, что ты не очень-то переживала из-за его отсутствия. Так что скажешь, Грэм? И кстати, как теперь ты докажешь, что ты есть тот, за кого себя выдаешь? Отца больше нет, и кто сможет подтвердить, что ты — не самозванец?

Гата, вне себя от возмущения, хотела что-то сказать, но Грэм, белый от злости, остановил ее.

— А с чего ты взяла, что мне нужно, чтобы кто-то подтверждал мою личность?

Разговаривать с Нинелью было все равно, что фехтовать с искусным противником. Грэму всегда трудно было тягаться с ней. За словом в карман она не лезла, язычок у нее был острый… но сейчас, кажется, он сумел достать ее. Во всяком случае, она немного растерялась.

— Как? — удивилась она. — Но ты ведь хочешь предъявить права на титул и земли?

— Нет, не хочу.

Несколько секунд Грэм наслаждался выражением лица Нинели, даже позволил себе улыбнуться, надеясь, что улыбка получилась достаточно злобной.

— Не хочешь?.. Так что ты…

— Я уже сказал, что не намерен отчитываться в своих поступках.

— Тогда… — Нинель довольно быстро взяла себя в руки. — Раз так, то советую тебе переговорить с папиным поверенным. И настаиваю, чтобы ты переписал имущество на моего сына!

Вот как, подумал Грэм, она уже ставит условия. А ведь буквально пару минут назад она намекала, что он — самозванец и никаких прав на наследство не имеет. Он взглянул на Нинель с возросшим интересом и покачал головой.

— Этого я делать не буду.

— Почему?

— Просто прими это к сведению, без пояснений.

— Грэм! — Нинель снова теряла самообладание, и Грэму это было очень приятно. Он, наоборот, успокаивался после того, как сестра порядком взвинтила его. — Подумай о моем сыне… и о детях, которые родятся у Гаты. Ты лишаешь их всего!

— Твоему сыну, Нин, едва ли придется ближайшие десять лет волноваться о наследстве. А я вскоре снова уеду, и не вернусь больше никогда.

— И снова ждать десять лет, не будучи уверенной наверняка? А вдруг тебе снова взбредет в голову вернуться? Что тогда? Десять лет ожидания пойдут прахом?

— Найми убийцу, чтобы избавиться от меня раз и навсегда, — зло усмехнулся Грэм, вспомнив предположения Роджера. — Тогда можешь быть уверена полностью. А если убийца будет довольно аккуратным, и ты сможешь предъявить на опознание мое тело, тебе даже не придется ждать. Твой сын сразу же станет наследником.

Нинель немедленно встала. Выглядела она оскорбленной до глубины души.

— Я вижу, с тобой совершенно невозможно разговаривать по-человечески, — сказала она, поджав губы. — Но ничего. Если не хочешь по-хорошему, будем разговаривать по-другому. И не здесь.

С этими словами Нинель удалилась, не удостоив больше взглядом ни Грэма, ни Гату, и хлопнув дверью так, что зазвенели окна.

— Кажется, она сильно расстроилась, — заметила Гата. Сама она тоже выглядела несколько огорченной и смотрела на Грэма почти виновато.

— Да, мне тоже так показалось, — согласился Грэм. — Расстроилась до такой степени, что даже начала угрожать, а это, по-моему, на нее не похоже… Интересно, что она имела в виду? Собирается сдать меня стражам порядка, что ли, как опасного самозванца?

— Едва ли. Не думаю, что она решится применять такие методы. Хотя мне все это не нравится.

— Мне тоже. В общем, долго я задерживаться здесь не буду. Мало ли что она надумает. Не хочется мне с ней цапаться, — медленно сказал Грэм. — А я, значит, не имею морального права появляться в этом доме… Очень интересно.

— Да не слушай ты ее! Нинель просто злопыхательствует. Она же тебя терпеть не может, забыл? Она, в самом деле, с удовольствием натравила бы на тебя наемного убийцу, но, к счастью, не может пойти против своих принципов.

Грэм только кивнул. После разговора с Нинелью в душе остался неприятный осадок, настроение окончательно испортилось. Да, он знал, что его здесь не встретят с распростертыми объятиями, но все же… Все же, в какой-то мере это был и его дом, и злобное заявление Нинели неожиданно уязвило его. Да и не привык он, чтобы ему ставили условия и говорили: не смей здесь появляться! Это было даже как-то оскорбительно. А терпеть оскорбления от кого-то, пусть даже этот кто-то был сестрой, Грэм не намеревался.

— Спасибо, что не сказала Нинели, чем я занимаюсь, — сказал он после длинной паузы.

— За кого ты меня принимаешь? Что я, дура?

Грэм улыбнулся, чувствуя, правда, что улыбка вышла натянутой, и встал.

— Я, пожалуй, все-таки поднимусь в комнату, — сказал он. — Чувствую, что вечерний разговор, будет еще более веселым. Княгиня едва ли обрадуется мне сильнее, чем Нинель…

— Разве ты не ожидал ничего подобного?

— Да нет, ожидал. Нужно было оставаться в городе, зря я приехал. Только взбаламучу все, опять страсти разгорятся.

— Не говори глупостей, — возмутилась Гата. — Этот дом — и твой дом тоже. Тебя сюда привел отец, и не Нинели решать, имеешь ли ты право…

Грэм остановил ее жестом и снова криво улыбнулся.

— Спасибо на добром слове, Гата, но все же я думаю, что Нинель и княгиня правы… В своем роде. А я — неправ. Я чужой здесь, Нинель правильно сказала. Но ничего, это ненадолго.

— Жаль, — тихо сказала Гата и тоже встала. — Пойдем, я провожу тебя.