!

После того, как Грэм освободился от цепей, он довольно долго шел по течению речки. Песчаное поначалу дно скоро стало каменистым, и приходилось ступать осторожно, чтобы не поскользнуться и не порезаться на острых скользких камнях. Течение усиливалось, вода стала совсем ледяной, и ноги заледенели до потери чувствительности. Постепенно река становилась шире и глубже, хотя вода оставалась прозрачной, и когда она дошла Грэму до колен, он решил, что хватит, и вышел на берег. Вскоре он добрался до места, где река обрушивалась небольшим водопадом. Недалеко от него Грэм заметил в прозрачной воде полосатых рыб, совсем непуганых, и сразу вспомнил о том, что голоден. Минуты две он смотрел, как рыбы играют меж камней, и думал о том, что они могут оказаться ядовитыми. Но голод пересилил осторожность, и еще через несколько минут у его ног лежали три довольно крупные рыбины, которых он после нескольких попыток все же сумел ударить копьем и вытащить на берег. Костер после ночного дождя разводить было не из чего и нечем, и он рискнул съесть одну рыбу сырой, отрезая от нее куски кинжалом. Очень быстро Грэм проглотил ее, почти не чувствуя вкуса, и уселся рядом с оставшимися двумя, ожидая последствий. Последствия не заставили себя ждать: его стало рвать. Он не понял, оттого ли это, что рыба оказалась несъедобной, или просто истощенный организм отреагировал на непривычную пищу, но рискнул повторить опыт. Отдышавшись и придя в себя, он съел вторую рыбу, уже не так торопливо. В этот раз все было в порядке. На Грэма навалилось давно забытое ощущение сытости, и он уснул прямо тут же, на сырой траве, забыв об осторожности.

К счастью, потеря бдительности не вышла ему боком. Он проспал до середины следующего дня, и его никто не укусил, не удушил, не поймал. Грэм умылся, позавтракал оставшейся рыбой и отправился дальше. Следующие несколько недель он шел на север. Он не знал, ищут ли его. Вероятнее всего, искали: обычно побеги, да еще и сопровождающиеся убийствами, не оставляли без внимания и стремились поймать беглеца и примерно наказать. Но преследователи, если они были, ни разу не приблизились к нему настолько, чтобы он их заметил.

Жизнь в самистрянском лесу была не мед и не сахар. Каждая трапеза оказалась игрой со смертью, потому что Грэм никогда не знал, съедобно ли то, что он собирался съесть, или нет. Несколько раз он травился: то какими-то плодами, на вид весьма соблазнительными, то рыбой, — один раз очень серьезно, так что несколько дней не мог двинуться с места. Его выворачивало наизнанку, он черными словами проклинал все эти полу-джунгли с непонятными растениями и животными.

На второй неделе пути он вышел из леса на дорогу, довольно наезженную, и ведущую точно на север. Он рискнул пойти по ней, и несколько дней шел по обочине, то и дело шарахаясь обратно в лес, едва только понимал, что он не один на дороге. В основном путники выглядели купцами, с серьезной охраной при обозах, но несколько раз это были охотники за беглыми, некоторые даже с «уловом»: они гнали группу изможденных людей, закованных в кандалы. Эти компании Грэм проводил взглядом, полным неприкрытой ненависти, но не высунулся.

По мере продвижения на север он задумывался о том, что одежда все больше истрепывается, и соваться в город в таком виде значит возбуждать совершенно ненужные подозрения. К тому же, на севере весной было все-таки прохладно. Нужно было где-то раздобыть одежду. Грэм подкараулил на дороге одинокого путника и обобрал его, угрожая копьем. Путешественник оказался не робкого десятка, и не слишком испугался неожиданно появившегося из леса оборванного худого парня с незажившими еще следами от кандалов на руках. Он даже попытался было сопротивляться, но Грэм шутить не собирался, и путник довольно быстро это понял, взглянув на темное безбородое, словно окаменевшее лицо юноши с выражением глаз скорее звериным, нежели человеческим. Пожалуй, дело решили именно эти глаза, а не копье, нацеленное в лицо. Грэм отобрал у человека, — оказавшегося, к его удивлению, бродячим музыкантом, рискнувшим путешествовать в одиночку, — все, кроме его музыкального инструмента, который юноше был ни к чему. Грэм оставил путника в живых, но совершенно голого, и ускользнул обратно в лес, мысленно поздравив себя с неожиданным проявлением милосердия, совершенно, по его мнению, излишнего.

Наконец, Грэм дошел до северного побережья Самистра, и еще довольно долго бродил между городами, разведывая обстановку и по ночам нанося визиты на ближайшие фермы. От постоянной игры в прятки он испытывал смертельную усталость и начал тупеть. Он был совершенно один, ему некому было довериться или попросить помощи. Долго так продолжаться не могло. Надо было идти в город и пытаться попасть на корабль до материка. Решив затеряться в самом крупном городе, встретившемся ему, — а это была Ита, — Грэм облачился в одежду, отобранную у бродячего музыканта, и решительно вошел в городские ворота. Ему стоило большого труда держать голову высоко поднятой и не прятать лицо; он настолько привык скрываться от людей и всего бояться, что ему постоянно хотелось пригнуться и забиться куда-нибудь в угол. Как ни странно, подозрений у стражников на воротах он не возбудил. Их не заинтересовал совсем молодой парень в добротной, не лишенной изящности одежде (у обокраденного музыканта был хороший вкус). Их даже не удивило, до чего не сочетается с этим нарядом узкое лицо с ввалившимися щеками и затравленным взглядом.

Итак, Грэм оказался в Ите, крупном портовом городе, и вздохнул с облегчением. Теперь нужно было попасть на корабль, а для этого требовались деньги. Наниматься на работу Грэм не собирался — хватит, наработался уже на благо государства. К тому же, это было небезопасно. Он предпочел вольную воровскую жизнь, и неделю или две кантовался в Ите, большую часть времени проводя на рынках и ночуя в портовых складах. Он уже набрал порядочную сумму, которой почти хватало на билет до материка.

А потом Грэм налетел на Марьяну. Как говорится, вор на вора наскочил.

Отношения с местными сумеречными братьями не заладились у Грэма с самого начала. Он наметил очередную жертву — идущую чуть впереди совсем молоденькую темноволосую девушку, от которой не ожидал никакого подвоха. Дождавшись, пока они оба врезались в плотную толпу, Грэм приблизился к ней вплотную. Кошелек был уже у него в руках, как вдруг он почувствовал, что его крепко ухватили за запястье. Этого он не ожидал. Рука была девичья, маленькая, но цепкая, и когда Грэм попытался вырваться, он с немалым удивлением понял, что ему это не удастся сделать. Девушка быстро повернулась. Он увидел прозрачные серые глаза, смотрящие прямо на него, и почувствовал, что под ребра упирается узкий и явно очень острый предмет.

— Не дергайся, воришка, — проговорила девушка негромко, но отчетливо, на всеобщем языке. — Ну-ка, пойдем.

Грэм очень неприлично выругался, отметив, что на нежном личике девушки не появилось ни малейшего смущения, и грубо ответил:

— Никуда я с тобой не пойду, девка. Отпусти.

Он еще раз рванулся, — терять ему было нечего, — но тут же почувствовал, что его сзади хватают за локти, заламывая руки за спину. Этого еще не хватало, подумал он, оборачиваясь, и увидел сзади двоих мужчин, многозначительно на него смотрящих.

— Не дергайся, пташка, — сказал старший. — Пойдем-ка с нами.

Они потащили его через толпу, не отпуская рук, девушка последовала за ними. Грэм, дергаясь в крепко державших его руках, пытался сообразить, на кого же он нарвался. На местных стражей порядка эта троица не походила. Но, кто бы они ни были, иметь с ними дело Грэм не хотел. Впрочем, деваться ему пока было некуда.

Мужчины завели его в узкий безлюдный переулок, где дома словно нависали над головами, и прижали к кирпичной стене, для надежности уткнув в живот узкие кинжалы. Девушка встала рядом, с любопытством на него глядя. Мужчины тоже с интересом его рассматривали.

— Ну, чего уставились? — не выдержал Грэм. Его смущали не столько царапающие кожу стилеты, сколько эти пронзительные взгляды. — Чего вам от меня надо?

— Ты кто такой? — поинтересовался один из мужчин, помоложе, лет тридцати пяти-тридцати шести, с острым подбородком и хищным взглядом зеленоватых глаз. У него была смуглая кожа и темные, коротко остриженные, — что вообще-то было редкостью, — волосы. Говорил он на всеобщем, слегка пришептывая.

— А тебе-то что?

— Ты бы, парень, лучше вел себя повежливее. Я так понимаю, ты нездешний, потому что раньше я тебя не видел. А в гостях надо вести себя вежливо, а не хамить и не шуровать на чужих территориях.

— Твой, что ли, город? — агрессивно спросил Грэм. Он начал догадываться, что нарвался на местных воров. Если это впрямь так, то разговор, скорее всего, будет короткий: его или выпроводят из города, или просто убьют. Чтобы не создавал конкуренции.

— Может, и мой.

— Купил его?

— Слушай, парень, — не выдержал остролицый. Его стилет проткнул одежду и кожу, и Грэм почувствовал, как по животу побежали горячие струйки крови. — Ты прикидываешься болваном, или действительно не знаешь?

— Про что?

— Ты из братства?

— Из какого еще братства? — искренне удивился Грэм.

— Тарнис, он, наверное, одиночка, — подала голос девушка.

— Даже для одиночки он маловато знает, — покачал головой остролицый, которого назвали Тарнисом. — Скорее всего, вообще непрофессионал. — Он посмотрел на второго мужчину, лет пятидесяти, седоватого, с прямоугольным лицом и крупным носом. — Что будем с ним делать?

— Что, что… — проворчал седой. — Выпроводить его из города, и все. Нам тут такие деятели не нужны.

— Выпроваживайте, — сплюнул Грэм. Ему не нравилось, что так безапелляционно обсуждают его дальнейшую судьбу. — Только на корабль до материка. Иначе я отсюда не уйду.

— Ишь ты, — подивился Тарнис. — Он еще и условия ставить будет. Уйдешь, парень, как миленький уйдешь. Убежишь.

— Размечтался!

— Тогда пеняй на себя.

— Чем я вам помешал-то? — еще более агрессивно спросил Грэм. — Что, места мало? Куска хлеба я вас лишил? Обеднели из-за меня?

— Поговори еще, — заворчал седой. — Тарнис, хватит с ним болтать. Веди его до ворот и дай пинка для ускорения. А там — смотри, малый, увидят тебя здесь снова — мало не покажется.

Грэм понял, что его действительно прямо сейчас выставят из города, не позволив даже забрать немногочисленные вещи и деньги из тайника на складах. Он вздернул подбородок, вжался в стену и заявил:

— Я отсюда не уйду.

— Кто тебя спрашивает? — усмехнулся Тарнис.

И тут снова заговорила девушка, про которую все, казалось, забыли. Она повернулась к седому и начала что-то говорить ему убедительным тоном по-самистрянски, короткими фразами. Седой нахмурил косматые брови, но слушал внимательно, повернув к ней голову (хотя и не спуская одного глаза с Грэма). Тарнис ухмылялся. Грэм неотрывно смотрел на девушку. Он понимал в среднем одно слово из двадцати, но этого хватило, чтобы он осознал — сейчас решается его судьба. К тому же, девушка была симпатичной, смотреть на нее было приятно, да и она на него поглядывала вовсе не с пустым равнодушием. Что-то такое было в ее серых больших глазах с густыми темными ресницами…

В ответ на очередную фразу девушки седой резко мотнул головой и решительно сказал по-самистрянски: «Нет, Марьяна.» Девушка подошла ближе, взяла его за локоть и принялась увещевать снова. Грэм смотрел на нее, не отрываясь, и чувствовал что-то вроде легкого головокружения. Пока он был на каторге, он не видел ни одной женщины вовсе, а до этого и сразу после у него как-то не было времени о них и подумать. Теперь же перед ним была девушка, настоящая девушка, с длинными волосами и нежной кожей, в настоящем длинном платье, почти такая же, как те юные дворянки, что строили ему глазки в доме его отца. Но тогда еще девчонки его не интересовали, разве только в качестве партнеров на охоте, теперь же… ну, скажем, он был очень рад, что видит эту Марьяну, кто бы она там ни была.

— Хорошо, — вдруг резко сказал на всеобщем языке седой, обрывая поток речи девушки. — Пусть будет по-твоему. Хотя мне это и не нравится, учти, — и он бросил в сторону Грэма: — Пойдешь с нами.

Тот почувствовал, как сначала один стилет, а потом и второй отодвигаются. Пальцы, крепко сжимавшие его локти, разжались. Это уже было неплохо, но просто так повиноваться Грэм не желал, хотя и понял, что из города его теперь не выставят. Поэтому он зло спросил:

— Куда это?

— Долго рассказывать. Сказано тебе — пойдем.

— Вот уж нет, — заупрямился Грэм, еще сильнее вжимаясь в стену, словно ожидая, что его опять потащат силком. — Сначала скажите — куда. Не желаю тащиться за вами, словно овца на веревке.

Седой, явно потеряв терпение, вскинул руку, желая ударить Грэма, и тот, оскалившись, стремительно пригнулся. Но тут между ними встала Марьяна.

— Не надо, — негромко сказала она, обращаясь сразу к обоим. Она повернулась к Грэму и взяла его за руку. На этот раз ее ладонь была не жесткой, а очень мягкой и теплой. Грэм даже не стал отнимать руку, удивленно уставившись на девушку, а та все также негромко сказала ему: — Пойдем со мной.

Грэм был настолько ошарашен ее поступком, что просто последовал за ней, напрочь забыв про обоих мужчин.

Вот так, в буквальном смысле за руку, Марьяна и привела его в храм Фекса в Ите. Она же и рассказала про Ночную гильдию и сумеречных братьев, и предложила вступить в воровской цех. Седой мужчина, которого все звали мастером Арианом, оказался ее дядей, верховным священником храма и, следовательно, гильдмастером Иты. И хотя ему с первого взгляда не понравился злоязычный и подозрительный молодой чужеземец, ему пришлось принять Грэм в гильдию, когда тот выразил желание вступить в нее. Сделал он это, не в силах отказать в просьбе горячо любимой племяннице, которую растил с детства, но отношение его к Грэму не улучшилось, а даже, скорее, ухудшилось. Особенно, когда он стал замечать растущую взаимную симпатию Грэма и Марьяны. Все же мастер Ариан молчал, сдерживая свои чувства и лишь темнея лицом, когда натыкался на юношу в переходах храма или на улицах. Он даже назначил для Грэма учителя, которым стал Тарнис Тшуул, тот самый зеленоглазый остролицый мужчина, что заламывал ему руки в первый день «знакомства». Тарнис оказался человеком довольно загадочным, странным и лукавым, и прозвище Лис ему дали не зря. Он был правой рукой мастера Ариана и лучшим вором в городе. Слава его распространялась далеко за пределы Иты.

В первые же дни Грэм повел себя так, что очень скоро настроил большинство сумеречных братьев против себя. При его появлении только что не плевались. Характер у него изрядно испортился, дерзости и оскорбления так и слетали с языка, он не испытывал ни малейшей благодарности к людям, которые приняли его в свое общество. Он стал жестким и язвительным. Но его терпели, в основном потому, что терпел дядя Марьяны и Тарнис (последний взирал на все выходки Грэма с непонятной полуулыбкой). Если бы не терпимость этих двух людей и не явная симпатия Марьяны, Грэма моментально вышибли бы из гильдии. Он это понимал, но нисколько не расстраивался, поскольку долго задерживаться в этом милом королевстве не собирался.

О том, что он — беглый каторжник, всем сумеречным братьям стало известно уже через несколько дней, поскольку несошедшие еще с рук следы от кандалов трудно было с чем-либо перепутать. Уточнять, за что он попал в каменоломни, Грэм не стал, да никто и не интересовался. Подробности он сообщил лишь мастеру Ариану: ему, как главе гильдии, было необходимо знать о своих «подопечных» все. Грэм был уверен, что дальше него эта информация не пошла, мастер Ариан умел держать язык за зубами. Немного позже о прошлом Грэма узнала и Марьяна, когда их отношения стали достаточно близкими. Сумеречных братьев нисколько не шокировало и не расстроило то обстоятельство, что среди них оказался бывший каторжник, наверняка находящийся в розыске. Сдавать властям Грэма вроде бы не собирались: во-первых, в меньшей степени, из цеховой солидарности (какой же вор своего собрата-вора сдаст?) и, во-вторых, в гораздо большей степени, опять же из-за молчаливого заступничества мастера Ариана и Тарниса. Грэм понимал, что стоит гильдмастеру потерять терпение и только махнуть рукой, как его возьмут под белы руки и незамедлительно отведут в ближайшее же святилище Прайоса, подземные казематы. И солидарность не спасет. Но понимание этого ничуть не влияло на его поведение. Он решил, что уж если доведет мастера Ариана до точки, то просто сбежит из города, благо порт рядом. В крайнем случае, Грэм мог попытаться пробраться незамеченным в трюм и «зайцем» доехать до материка.

Пока же дни протекали, заполненные занятиями с Тарнисом. К своему учителю Грэм быстро проникся уважением, хотя так и не смог до конца понять его и ни на грош не доверял (впрочем, он не доверял вообще никому). Тарнис был весьма интересным человеком разнообразных талантов. Он учил Грэма профессиональным премудростям, охотно делился всякими хитростями, видя, что ученик ему достался ловкий и способный. Пальцы у Грэма всегда были ловкие, и хотя руки и загрубели за два года тяжелой работы, все же они оставались руками аристократа и — как ни странно — вора. Узкие, почти женские ладони, длинные, тонкие и очень гибкие пальцы — это сам по себе был отличный инструмент. Очень скоро Грэм научился виртуозно вскрывать самые сложные замки с помощью отмычек и других подручных предметов, таких как кинжалы, перстни и прочая мелочевка. И приобрел немало полезных навыков помимо этого. Как-то совершенно случайно Тарнис обнаружил, что Грэм неплохо фехтует. Он не стал задавать вопросов, хотя по глазам было понятно, что он удивлен, а просто предложил позаниматься еще и фехтованием. Грэм, всегда любивший это занятие и соскучившийся по звону стали, с радостью согласился. И не зря: от Тарниса, отличного фехтовальщика, он узнал несколько хитрых и действенных приемов.

Все эти милые сердцу Грэма занятия перемежались встречами с Марьяной. Сначала они с девушкой лишь случайно сталкивались в переходах храма, здороваясь и обмениваясь взглядами. Со временем взгляды становились все более многозначительными. Марьяна была не единственной девушкой в гильдии, но все остальные относились к Грэму с неприязнью, невзлюбив его за злобность и жестокость. Да и его к ним не тянуло. Почему-то ему приглянулась именно Марьяна. Когда при встречах она робко улыбалась Грэму, тот невольно улыбался в ответ, не подозревая о том, как меняет улыбка его довольно-таки злое тогда лицо, и слегка кланялся. Так они раскланивались неделю или две, каждый раз все дольше задерживая взгляды друг на друге, а потом как-то Грэм подошел к Марьяне и заговорил с ней. Девушка смутилась, но отвечала охотно и почти радостно. Они не разговаривали с того дня, когда Грэм пытался стащить у Марьяны кошелек, а сейчас неожиданно быстро разговорились, хотя, казалось, у них не было и не могло быть ничего общего. Марьяна росла в доме своего бездетного дяди, который любил и баловал ее. Хотя она крутилась при храме Фекса и имела кое-какие навыки, но, в общем, ничем не занималась. Изредка помогала дяде, а в основном бездельничала и читала книги, которых у гильдмастера имелось множество. Грэм же к своим восемнадцати с половиной годам чем только не занимался, заботой избалован не был, и относился ко всему очень цинично. Он еще не оправился от двухлетнего ада и не осознал, что жив и свободен, а поэтому иногда хватал через край в поступках и эмоциях. Марьяна в первом же разговоре заметила, что он какой-то отчаянный и, наверное, не боится ничего, даже смерти. На это Грэм ничего не ответил. Смерти он, действительно, не боялся, но зато боялся многого другого. Например, снова потерять свободу.

Марьяна была единственным человеком в гильдии, с которым Грэм переставал быть жестоким и злоязычным гордецом и мог спокойно разговаривать. Хотя она без жалоб снесла бы и его злоязычие и резкость, и после действительно сносила. Она принимала Грэма со всеми его недостатками.

Иногда Грэм ловил себя на кое-каких мыслях и чувствах, новых для него. Если бы он мог взглянуть на себя со стороны, то очень удивился бы тому, какими жадными глазами, оказывается, он смотрит на Марьяну. Та, впрочем, от него не отставала, но пока оба не решались ни на какие действия. Во время встреч они просто разговаривали или садились разглядывать богато украшенные гравюрами книги. Им приходилось сидеть близко друг к другу, и каждый раз Грэм испытывал какое-то томление. Судя по розовеющим щекам Марьяны, с ней происходило нечто подобное. Склоняясь над страницами, они иногда касались друг друга, и тогда обоим казалось, что между ними словно проскакивает искра. Между тем, Грэм был уверен, что к любви это томление не имеет ни малейшего отношения. Он просто хотел жить. Жить по максимуму, наверстать упущенные два года.

Они не скрывали своих встреч ни от кого. Оба знали, что мастеру Ариану их дружба (хотя — дружба ли?) очень не нравится, хоть он почему-то и не препятствует встречам. Грэму было бы очень интересно узнать, что думает по поводу его отношений с Марьяной Тарнис Лис, но открыто он не спрашивал, а угадать, что думает Тарнис по тому или иному поводу, было невозможно.

Как ни удивительно, первой мучающего обоих томления не выдержала Марьяна. Однажды вечером она пришла в комнату Грэма, находящуюся во внутренних помещениях храма. Он был один, сидел с ногами на кровати, — больше в его скудно, если не сказать аскетично, обставленной спальне сидеть было не на чем, — и листал «Трактат о слухах», взятый на несколько дней у господина Ариана. Талмуд был скучнейший, читать его при неверном скачущем свете свечи было сплошное мучение, и Грэм даже обрадовался, когда услышал стук в дверь. Обычно он предпочитал одиночество чьему-либо обществу (иногда даже и Марьяниному), но в тот вечер у него было странное настроение. Грэм без сожалений отложил книгу и громко сказал: «Входи», почти уверенный, что это пришел Тарнис, на которого тоже что-то накатило. Он очень удивился, когда в его каморку робко вошла Марьяна, закутанная в роскошный бархатный халат. Никогда раньше она не приходила в его жилище. И теперь нерешительно остановилась у двери, и, заливаясь краской до ушей, спросила:

— Я тебе не помешала?

— Что-то случилось? — спросил в ответ Грэм, соскользнув с кровати.

На опущенном личике девушки плясали тени, темные волосы блестели и переливались в неярком свете, и он неожиданно почувствовал, как жар разливается у него внутри. Сам он был одет, против своего обыкновения, очень небрежно: в распахнутую на груди простую рубаху и легкие бриджи, — и поэтому даже смутился.

— Ничего не случилось, — ответила Марьяна, мотнув головой. — Просто… мне захотелось прийти к тебе.

И не успел Грэм ничего сказать, как она отвела руку, придерживающую на груди халат, и тяжелый бархат мягко соскользнул с ее плеч. Под халатом на ней не было абсолютно ничего.

Три с половиной года спустя, пересекая занесенную снегом долину Бергонта, Грэм хмуро думал, что, пожалуй, самым правильным тогда было бы подхватить этот тяжелый халат и накинуть его обратно на плечи Марьяны. Может быть, такой поступок положил бы конец их отношениям. Но тогда он и подумать не мог об этом. Перед ним стояла обнаженная девушка, с восхитительным румянцем на щеках и с горящими глазами, и ему казалось, что ничего прекраснее он в жизни не видел. Конечно, он не устоял. И, хотя он впервые был с девушкой, да и у Марьяны опыт был ненамного богаче, эта ночь на годы запомнилась ему как самая прекрасная в жизни.

Эта ночь была первой, но не последней. Дальше все покатилось по нарастающей. Обоих охватило любовное безумие, и они норовили уединиться по несколько раз на день, чтобы любить друг друга. Иногда они выбирали довольно неожиданные места, и это придавало остроту их встречам. Ни одна женщина за все последующие годы не вызывала такую бурю страстей в душе Грэма, такого желания. Марьяну он хотел всегда и везде, четко понимая, тем не менее, что его влечение к ней чисто плотское. Оказаться связанным с ней более серьезными отношениями он не желал бы. Он так и не полюбил эту девушку, которая вернула его к жизни. Потом страсть пошла на убыль, и Грэм понемногу стал успокаиваться и подумывать о том, что пора ему двигать из Иты. Как-то сразу он заметил и нехорошие взгляды сумеречной братии, и поджатые губы мастера Ариана, и подозрительный прищур зеленых глаз Тарниса. В голове у Грэма понемногу прояснялось, он начинал понимать, что здорово достал окружающих своими выходками, и всеобщее терпение скоро истощится.

А Марьяна, наоборот, заходила в своих чувствах все дальше. Было ясно, что Грэм стал для нее гораздо важнее, чем любимый дядя, не говоря уже о друзьях и приятелях. Она молча и очень спокойно выносила все его выходки, никогда ни в чем не упрекала и всегда была с ним очень ласкова. Как-то она решилась и призналась в своих чувствах. В тот момент они были в комнатушке у Грэма, обнаженные лежали на узкой кровати, прижавшись друг к другу, уставшие от ласк. Марьяна, зарывшись лицом в его жесткие, словно лошадиная грива, волосы, прошептала ему прямо в ухо: «Грэм, я люблю тебя». Грэм ничего ей не ответил. Сказать то же самое он не мог, это было бы ложью. Сказать что-то еще? Что? «Извини, я тебя не люблю»? Это, по его мнению, было глупо. Поэтому он только подумал, что теперь уж точно пора уезжать из Самистра, пока любовь Марьяны не стала, как бы это сказать, собственнической.

Не дождавшись ответа, девушка только вздохнула, легко поглаживая изуродованную клеймом грудь Грэма. Она считала, что ожог должен до сих пор болеть, и потому притрагивалась к нему всегда очень нежно. Она вообще всегда касалась Грэма осторожно, словно боясь причинить ему боль. Грэм воспринимал это с досадой, считая, что не заслуживает такого обращения. И сейчас он с раздраженным вздохом отвернулся, соскользнул с кровати и уселся на полу, скрестив ноги.

— Я очень нехороший человек, Марьяна, — сказал он.

— Да? — промурлыкала Марьяна, свесив с кровати голову и щекоча волосами его плечи.

— Ты не должна любить меня, — продолжал настаивать Грэм.

— Нет, — возразила девушка уже серьезно. — Ты себя оговариваешь.

— Ты считаешь, что твой дядя и остальные братья не любят меня просто так?

— Они не знают тебя.

— А ты — знаешь? — спросил Грэм насмешливо. — Нет, Марьяна, они как раз знают. Это ты смотришь на мир сквозь розовые стекла.

— Не говори глупостей.

— Я убивал, Марьяна. Убивал людей. Бил в спину, понимаешь?

— Ну и что? Солдаты тоже убивают.

— Но я не солдат.

— Тебя вынудили.

— Нет. Никто меня не вынуждал.

— Не понимаю, к чему ты все это говоришь. Чтобы доказать мне, что ты плохой? Но я знаю, что это не так.

— Ты ошибаешься, — сказал Грэм, немного помолчал и добавил. — Я скоро уеду.

— Куда? — тихо спросила Марьяна. Она тоже сползла с кровати и села рядом, положила голову ему на плечо.

— Не знаю. Просто подальше отсюда. Может быть, туда, откуда я попал в Самистр.

— Это далеко?

— Очень.

— Почему ты хочешь уехать? Тебе здесь плохо?

— А ты как думаешь? Постоянно бояться, что меня найдут и поймают…

— Ты боишься? Этого не может быть.

— Почему? Я такой же человек, как все. Я тоже могу испытывать страх.

— Ты не такой же. Ты лучше. Самый лучший.

— Не говори глупостей, — скривился Грэм.

— Это — не глупости… Когда ты уедешь?

— Скоро. Может быть, через неделю.

— Так скоро… Я буду скучать без тебя.

— Очень жаль. Но что поделать?

— Оставайся!..

— Чтобы однажды мне воткнули нож в спину? Ну уж нет.

Грэм подумал, что Марьяна станет уговаривать его, но она только тихонько вздохнула и тесно прижалась к нему, оплела руками его шею, шепнула:

— Тогда — люби меня. Пока ты еще здесь…

Конечно, он сделал так, как она просила. Прямо на полу. И они были вместе до утра.