!

Начало истории Брайану было известно.

Отца Грэм не знал почти до четырнадцати лет. Матери он лишился в восемь.

Мать он помнил очень плохо. Она казалась ему очень молодой и часто плакала. У нее были длинные золотистые волосы и большие глаза. Кажется, она была очень красива.

Она никогда не говорила об отце Грэма. А может, и говорила, только он был еще слишком мал, и не запомнил. Он знал только, что носит отцовскую фамилию, хотя отец его и мать никогда не были женаты. Но мать почему-то на этом очень сильно настаивала. Может быть, она еще на что-то надеялась…

Слишком рано Грэм начал задумываться, где достать денег или хлеба, чтобы не умереть с голоду. Они были очень бедны и жили подаянием; позже он понял, что его мать еще продавала себя. Денег не хватало, часто вместо меди ей платили побоями. Потом она заболела и умерла.

Долгое время Грэм думал, что больше никаких родных у него не осталось, и уже гораздо позже узнал, что у матери были и родители, и два брата, и сестра, и все — очень не бедные люди, и жили они чуть ли не в том же городе… (их он, впрочем, так никогда и не увидел). За связь с его отцом они прокляли его мать и изгнали из дома. Отец Грэма об этом не знал. Он не знал даже, что у нее родился ребенок.

Жили они в Наи, в городке под названием Карнелин. Когда Грэм остался один, поблизости не нашлось соседей, которые взяли бы на себя заботу о нем, и он оказался предоставленным самому себе. Это не слишком отличалось от его прежней жизни, и он решил, что не пропадет. Таких же детей, как он — сирот, живущих на улицах, — в Карнелине хватало. Дети сбивались в группки, каждая из которых жила и промышляла в своем районе. По сути, это были маленькие банды, состоявшие из маленьких же нищих, попрошаек и воришек. Конечно, между группками существовала жесткая, очень взрослая, конкуренция и борьба.

С одной такой компанией Грэм был немного знаком, еще когда его мать была жива, и после ее смерти ребята охотно приняли его к себе. Эта компания, обитавшая в подвале заброшенного дома, состояла из десятка мальчишек от семи до двенадцати лет. Верховодил у них не самый старший, но самый сообразительный, паренек по имени Роджер, сущее дитя улиц. Черноволосый, темноглазый, он был невероятно шустрым, и отличался поразительной изобретательностью. Вначале они с Грэмом поладили и даже подружились (Роджер был всего на год или на два старше), и скоро все тонкие операции придумывали и осуществляли они вдвоем. К тому же, Грэм был еще маленьким, и ему было легче пролезть туда, куда не всегда могли попасть остальные. Он искренне гордился тем, что они ни разу не были пойманы с поличным.

Но шло время, и все чаще изобретательность Роджера оборачивается изощренной жестокостью, иногда просто удивительной для его юного возраста, и зачастую совершенно ненужной. Казалось, он просто получает удовольствие, причиняя боль. В основном от его жестокости страдали члены их маленькой группки и мальчишки из других групп, случайно попавшие в поле зрения Роджера. Он постоянно выдумывал какие-то облавы на конкурентов, хотя те давно поняли, что с ним лучше не связываться и обходили его район за лигу.

Жестокость не могла не вызвать неудовольствия. С теми, кто не подчинялся его указаниям, Роджер расправлялся очень просто — с помощью кулаков. Кулаки же у него были весьма тяжелые. Некоторое время Грэм молча наблюдал за изменением порядков в их маленьком коллективе, потом открыто высказал свое нежелание мириться с нарастающей жестокостью и участвовать в облавах. Он сделал наивную — это он понял потом — попытку утихомирить приятеля. Роджер попытался объяснить ему, что он неправ, и после этого «разговора» Грэм некоторое время отлеживался, а потом еще пару недель щеголял синяками самых изысканных цветов. Впрочем, с ним Роджер обошелся необычайно мягко, у Грэма даже зубы все уцелели.

Довольно долго они не разговаривали и друг к другу не лезли. Грэм игнорировал все внутренние дела «семьи» и ни в чем не участвовал. Роджер делал вид, что не замечает его показного самоустранения. Он надеялся на скорое примирение.

Грэм мучился сомнениями. Он бы покинул банду, но знал, что в этом случае станет легкой добычей для остальных группок. Перебежчиков не любили, одиночки были обречены на гибель. Вовсе уйти из города было страшно. В Карнелине Грэм провел всю жизнь, и только здесь мог выжить.

Но настал момент, когда он решил рискнуть. Ему исполнилось тринадцать, и он считал себя вполне взрослым. Он пока не знал, как ему сообщить о своем намерении приятелям, но тут подвернулся подходящий случай выказать Роджеру неповиновение и оказаться изгнанным из группы.

Роджера одолевали мысли очистить окрестности от конкурентов, и он медленно, но верно добивался исполнения этих замыслов. Честолюбия у него было впору главнокомандующему армии королевства, а не уличному воришке, пусть и удачливому.

Он решил организовать очередную облаву, и приступил к делу. Грэму некоторое время удавалось увиливать от участия в охоте на конкурентов, не выступая против Роджера открыто, но такая ситуация не могла сохраняться долго. Участвовать в облавах было противно, но и прятаться от Роджера казалось унизительным. Ситуация разрешилась сама собой. Болтаясь по улицам, Грэм в каком-то закоулке наткнулся на своих приятелей во главе с Роджером, зажавших в углу мальчишку из соседнего района. Мальчишке было лет тринадцать, он был насмерть перепуган, и не зря — ничего хорошего при соотношении сил пятеро против одного его не ожидало. Проще всего было пройти мимо, сделав вид, что ничего не происходит, но у Грэма был период (первый, но не последний), когда в душе его неожиданно взыграли благородные чувства. К тому же ему хотелось, фигурально выражаясь, прищемить нос Роджеру. И Грэм вмешался, выступив на стороне жертвы.

Все понимали, что дело тут не только и не столько в пойманном мальчишке. Поэтому жертва, получив пару пинков для ускорения, была отпущена с миром. Всеобщее внимание переключилось на Грэма, и тот без особого удивления обнаружил, что окружают уже его. К драке он был готов, хотя и знал, что перспективы у него не радужные. Ничего иного, кроме кулачной расправы от своего друга-врага он не ожидал, и поэтому был очень озадачен, когда понял, что бить его не собираются.

Как уже говорилось, Роджер был весьма изобретателен. Он знал, что мальчишку, изгнанного из шайки, остальные ни за что не примут, а примутся травить. Поэтому он решил «исключить» Грэма из своей группы, рассчитывая, что такой урок будет гораздо нагляднее примитивного избиения. Он рассчитывал, что непокорный через некоторое время вернется с повинной, над ним можно будет немного поиздеваться, потом даровать отеческое прощение, и все будет по-прежнему. Но он не учел двух обстоятельств. Первым обстоятельством был на редкость упрямый характер заблудшего сына. Казалось бы, за пять лет можно было и изучить Грэма хорошенько, но Роджер был слишком уж самодоволен и про такие мелочи, портящие его великолепный план, просто забывал. Вторым обстоятельством был Брайан, но его не учитывал и Грэм, поскольку никто еще не знал, что они должны в ближайшее время встретиться.

Выяснение отношений много времени не заняло. Роджер очень агрессивно заявил, что ему надоели штучки Соло, и если тот хочет держаться коллектива, то пусть поумерит свой пыл непокорства и делает, что ему говорят, а если он будет и дальше так выпендриваться, пусть катится куда хочет. В ответ Грэм, тоже на повышенных тонах, высказал все, что он думает о самозваном главаре шайки. Далее последовал короткий, но весьма шумный разговор. Без рукоприкладства, впрочем. Грэму было велено убираться подальше и впредь не появляться в районе под угрозой физической расправы, и Роджер с компанией гордо удалился. Грэм понял, что покинуть эту местность ему следует немедленно, и быстро найти какое-нибудь укрытие.

Следующие несколько недель были весьма неприятными. Грэм предполагал, что будет плохо, но даже не подозревал, что настолько. На него открыли охоту все шайки. Пришла пора сматываться из города, но он все еще медлил.

Компанию Роджера не любили, и не в последнюю очередь — за жестокость и немалые амбиции предводителя. Когда же стало известно, что один из членов группы изгнан, все очень обрадовались. Никто и не подумал принять изгоя к себе, зато все начали устраивать облавы и хвастаться друг перед другом, что поймают жертву первыми. Они не имели возможности навредить Роджеру лично, но зато могли отыграться хотя бы на одном из членов ненавистной компании.

Грэму приходилось прилагать нечеловеческие усилия, чтобы остаться непойманным. Он метался по городу, не зная, куда приткнуться. Узнавали его в два счета, спасибо белым волосам. Но надежды Роджера не оправдались: у него даже и мысли не возникло, что можно вернуться к приятелям. Однажды, в полном отчаянии, он решился на совершенно самоубийственный поступок. Он попросился в другую компанию. Его обнадеживало то, что к этой шайке принадлежал мальчишка, за которого он заступился. Много лет спустя он так и не мог понять, каким чудом ему удалось улизнуть оттуда невредимым. После такого негостеприимного приема он больше ни к кому уже не совался.

Скоро он совершенно пал духом и собрался уходить из Карнелина. Покидать город не хотелось — все-таки здесь он жил с рождения, знал все уголки и улочки как свои пять пальцев… Здесь была могила его матери.

Уйти он не успел. Точнее, ему не дали. Как ни крутись по городу, отыскивая укромные местечки, все равно один против многих долго не протянешь. Грэма поймали. Засада была организована почти профессионально, и он попался, просто не мог не попасться. И место было идеальное — глухая подворотня, где расправе помешать никто не мог.

С ним не церемонились. Противников было человек десять, и они накинулись всей кучей. Противостоять им было физически невозможно, и Грэм потом думал, что тогда от смерти его отделяли, наверное, считанные секунды.

Он уже почти потерял сознание, когда нападавшие вдруг бросились врассыпную. Грэм попытался было подняться, но тут же снова упал от резкой боли в боку. Сильно болела и кружилась голова, тошнило. Тогда он попытался свернуться в клубочек, но все-таки заметил, как над ним склоняется какой-то человек. Человек этот что-то говорил, а может, спрашивал, но слов Грэм не разбирал. Уже впадая в бессознательное состояние, он почувствовал, что его поднимают и несут куда-то.

Спасителем его оказался Брайан, который просто шел мимо и услышал какую-то подозрительную возню и пыхтение. Он свернул в подворотню, и тут уж его взору предстали разбегавшиеся «охотники» и лежащий Грэм. Он догадался, что произошло, проникся сочувствием к побежденному и забрал его к себе домой.

Первое, что увидел Грэм, когда пришел в себя и открыл глаза, было темное плоское лицо Брайана, склонившееся над ним. Первое, что он услышал, был сочувственный вопрос: «За что же тебя так дружки отделали, парень?». Он не ответил и отвернулся, размышляя, к кому он попал.

Брайан был бедный плотник, круглый сирота, как и Грэм, живущий только тем, что приносила ему работа в мастерской. Тщеславия в нем было достаточно, чтобы полюбить Анастейжию, дочь богатых родителей, которая — о чудо! — отвечала ему взаимностью. Помимо тщеславия, в его характере имелось еще немало неприятных черт, в том числе — бешеная вспыльчивость, через которую он постоянно страдал. Снаружи он выглядел суровым и недобрым человеком, но сердце его было гораздо мягче, чем могло показаться с первого взгляда.

Он принес избитого найденыша в свой бедный дом и взялся его выхаживать. Анастейжия, навещавшая своего возлюбленного каждый день, тоже пожелала поучаствовать. Она нашла где-то лекаря, который осмотрел Грэма и установил наличие переломов правой ноги и двух ребер. И порадовал внимавшего ему с тревогой Брайана сообщением, что мальчик, вероятно, останется хромым на всю жизнь. Анастейжия едва не расплакалась и стала умолять лекаря сделать все возможное для выздоровления Грэма, чем страшно удивила последнего. Он не в силах был понять, почему совершенно чужие люди так заботятся о нем; он слишком привык во всем полагаться только на себя. Поначалу Анастейжии, да и Брайану было трудно терпеть его характер: разговорить его было невозможно, на вопросы он почти не отвечал и только огрызался и щетинился. Всякую заботу о себе он воспринимал чуть ли не как личное оскорбление. Возможно, он вел себя неблагодарно, он отдавал себе в этом отчет, но никто ведь не просил помогать ему! Он был в таком мрачном настроении, что скорее с благодарностью принял бы смерть, а не излечение.

К его счастью, Брайан и Анастейжия обладали просто безграничным запасом терпения и спокойно сносили его поведение. Наткнувшись на нежелание разговаривать, они просто перестали задавать вопросы. Девушка теперь, оставаясь с Грэмом, вела беседы вроде как сама с собой, занимаясь делами, и он невольно прислушивался. Брайан же вообще говорил мало.

Но дни шли, и постепенно Грэм переставал рычать на своих спасителей. Он понял (не без внутренней паники), что привязывается к молчаливому, вспыльчивому и мрачноватому Брайану и его красноволосой юной подружке. Анастейжия ему начинала нравиться — веселая и подвижная, она во время своих приходов просто озаряла весь дом. Прислушиваясь к разговорам, он начал понимать всю сложность отношений молодой пары. Брайан был влюблен, влюблен безнадежно, поскольку понимал, что никакого будущего у них нет. Родители Анастейжии были довольно влиятельными в Карнелине людьми, и уж конечно не позволили бы единственной дочери (у них было еще трое детей, но все — сыновья) выйти замуж за бедного плотника. Впрочем, пока они и не подозревали о влюбленности дочери, а все ее отлучки из дому, если уж они очень сильно бросались в глаза, покрывал ее старший брат, человек на редкость демократичный. Он был посвящен в тайну сестренки и не возражал против ее отношений с Брайаном, но помочь ничем не мог. Безнадежность положения сводила Брайана с ума. Анастейжия же, по причине юных лет, редко заглядывала в будущее больше чем на два-три дня, и поэтому всегда была в хорошем настроении.

Через месяц первая стадия «приручения» практически завершилась, Грэм пока еще не вставал с постели в связи со сложностью перелома, но уже разговаривал — правда, в час по чайной ложке. Брайану удалось-таки вызнать, что было причиной драки, в результате которой он так пострадал. За этим рассказом последовали и другие. Грэм даже рассказал про мать…

Брайан догадывался, что подобранный им мальчишка — бездомный, а значит, воришка и проходимец. Другой бы задумался, стоит ли оставлять такой «подарок» в доме, но Брайан все решил сразу. И Грэму было безапелляционно заявлено, что жить ему придется у Брайана, и по улицам шататься больше нечего. Грэм хотел было возразить, из одного только принципа, но, еще не раскрыв рта, понял, что возражения не принимаются. Их просто не услышат. Об этом ему со всей ясностью дали понять темные сумрачные глаза Брайана.

Впрочем, со своим заявлением Брайан несколько поспешил, поскольку уйти на тот момент Грэм все равно не смог бы, даже если бы и очень сильно захотел. Ходить он начал только еще через месяц, сильно хромая, шипя от боли и опираясь на палку, сделанную для него новым другом. Проковыляв по дому пару дней, Грэм очень ясно понял, что лекарь, приведший его своим заявлением в отчаяние, был прав. Он не знал, чем именно его били, но ноге досталось крепко. Осознание своей будто бы ущербности повергло его в такую меланхолию, что Брайану пришлось все начинать сначала и потратить целый месяц на то, чтобы вернуть его в прежнее состояние и хотя бы вызвать на разговор. Все это время Грэм ходил мрачный как туча, пытался что-то делать по дому и жутко злился, когда его уговаривали отдохнуть. В конце концов Анастейжия поняла, что лучше позволить ему чем-нибудь заняться, и стала давать ему различные несложные поручения.

Скоро Грэм ходил уже без палки, хотя и сильно хромая. Это его злило, потому что он привык, что главными в жизни были это ловкость и быстрота, а теперь он потерял значительную часть и того, и другого. Он не знал, куда деть себя, и умница Анастейжия придумала занять его чтением. Как бы между прочим она подсунула ему роскошно изданную книгу, принесенную из дома, и очень убедительно удивилась, услышав, что он не умеет читать. «Хочешь, я тебя научу?» — спросила она, невинно улыбаясь. «Хочу,» — бухнул он.

Учить его оказалось невероятно сложно. Если бы не почти железное терпение и кротость Анастейжии, она оставила бы эти занятия. Характер Грэма в то время оставлял желать лучшего. Когда у него что-нибудь не получалось, он жутко злился, психовал и бросал занятия на некоторое время. Анастейжия спокойно пережидала его вспышки и снова принималась за объяснения, потому что упрямство заставляло Грэма снова и снова возвращаться к брошенному. К тому же он никогда раньше не видел книг, да еще рукописных, и был очарован этой невероятной вещью. Он все время думал, сколько времени потрачено на ее переписывание, и никак не мог понять, кому это могло понадобиться…

В благодарность, он тоже попытался кое-чему научить Анастейжию, и показал ей несколько фокусов и забавных трюков, которые умели проделывать все его знакомые мальчишки. Главным в них было внимание и ловкость рук, чего у него было в избытке. Девушка пришла в восторг, но повторить фокусы ей не удалось — все падало у нее из рук, и она путалась в пальцах. Впрочем, она не расстроилась, и они весело провели время.

Потом Грэм стал помогать Брайану в мастерской, куда его удалось пристроить, и время на занятия у него больше не оставалось. Там ему, пожалуй, и понравилось бы, если бы не мастер, который гонял работников, не жалея, и вообще отличался дурным нравом. Но долго в мастерской Грэм не задержался, поскольку скоро встретил своего отца, а Брайану пришлось срочно уезжать из Наи.

Грэм стал замечать, что Брайан смотрит мрачнее обычного, да и Анастейжия нет-нет, да и пригорюнится. Это было на них не похоже, и Грэм стал расспрашивать друга, что случилось. Брайан отмалчивался, что его поначалу обижало, а потом начало тревожить. К этому времени — а прошло уже более полугода, — он стал считать молодого человека более старшим братом, чем другом, и все его горести принимал близко к сердцу. Анастейжия тоже помалкивала, а если Грэм ее спрашивал, что случилось, она только грустно улыбалась.

Грэму надоело играть в молчанку, и он пристал к Брайану вплотную. Тот отговаривался, но когда Грэм психанул — мол, что за свинство, имеет он право знать, что происходит или нет? — неохотно сдался. Проблема, на первый взгляд, была не слишком серьезной: их связи с Анастейжией грозило разоблачение. Разоблачение им грозило все время, так что, вроде, волноваться было не о чем. Но оказалось, что Анастейжия ждала ребенка, и это могло повлечь за собой очень неприятные последствия как для нее, так и для Брайана. Ее строгие родители наверняка заинтересовались бы, от кого понесла их дорогая дочь, не состоящая по молодости лет в законном браке. Выяснив, от кого, они едва ли обрадовались бы. Брайану грозило обвинение в совращении знатной девицы и смертная казнь. Что после этого случилось бы с Анастейжией, неизвестно, но, скорее всего, ее спешно выдали бы за кого-нибудь замуж. У девушки, впрочем, из головы не выходила история матери Грэма, и она заранее ужасалась, представляя подобную судьбу для себя и своего нерожденного еще ребенка.

Брайан, скрутив в себе тоску, судорожно обдумывал возможные варианты выхода из сложной ситуации. Но пока лучшее, что пришло ему в голову, это вместе с Анастейжией покинуть Наи и уехать куда-нибудь подальше, может быть, даже в Истрию.

И вот в этой напряженной обстановке Грэм и наткнулся на своего отца — или, точнее сказать, тот на него сам наткнулся.

В тот памятный день Грэм сопровождал Анастейжию на рынок; она отправилась покупать продукты для Брайана. Помогая ей нести корзины, он внимательно следил, чтобы у нее не утащили кошелек, поскольку он-то хорошо знал, как это делается. Впрочем, к ним даже не пытались подбираться — его еще хорошо помнили и бывшие «свои», и бывшие конкуренты.

Это был не первый его выход на улицу, он уже выходил раньше. Он не мог не наткнуться на своих бывших приятелей и знакомых, а также на Роджера. При случайных встречах он, как решил ранее, делал вид, что не знаком с ними. Мальчишки тоже отнюдь не бросались к нему с изъявлениями любви и радости, и спокойно проходили мимо, отворачиваясь. Только Роджер выказал удивление, встретив Грэма — сумрачного, хромающего, но ни от кого не прячущегося, — но очень быстро взял себя в руки, кивнул и тут же исчез. Больше они не виделись.

На обратном пути им встретился нобиль верхом на вороном коне. Неизвестно, что ему понадобилось на рынке, но народ расступался перед ним, глазея. Возможно, он просто срезал дорогу, и короткий путь проходил как раз через рынок. Грэму не было дела ни до вельможи, ни до причин, побудивших его поехать через рынок; его внимание было приковано к великолепному черному жеребцу, поэтому он не поднимал голову и не мог видеть, с каким удивлением смотрит на него всадник. Зато Анастейжия смотрела на нобиля и не могла оторваться, не веря глазам. У мужчины было узкое смуглое лицо, черты которого почти в точности повторялись в лице Грэма: костистый крупный нос, узкие упрямо сжатые губы… Только глаза у всадника были черные, а не синие.

Нобиль, увидев Грэма, так и впился в него взглядом и натянул поводья так сильно, что конь едва не встал на дыбы. Поняв, что мальчик его не замечает, он ловко спешился, не обращая внимания ни на толчею, ни на Анастейжию (которую он вообще едва ли видел) и встал перед ним. Грэм медленно поднял голову.

Лицо высокого стройного человека в темном камзоле, стоящего перед ним, показалось ему знакомым, но он никак не мог сообразить, где видел его. Он медленно рассматривал вельможу, ничуть не смущаясь и только удивляясь тому, что тот так неожиданно заступил ему дорогу. Мужчина наконец сообразил, что Грэм сопровождает Анастейжию и обратился к ней с глубоким поклоном:

— Извините, сударыня, что так дерзко встал у вас на пути, но не разрешите ли вы переговорить с вашим слугой?

Девушка сильно смутилась, покраснев, а Грэм вспыхнул от негодования.

— Мальчик — не слуга мне, — едва слышно проговорила Анастейжия, предупреждая отнюдь не вежливые слова, готовые сорваться с губ Грэма. — Спрашивайте разрешения у него, сударь. Он сам себе хозяин.

— Извините, если оскорбил вас, — тут же произнес мужчина, поворачиваясь к Грэму. — Могу я поговорить с тобой?

Грэм пожал плечами. Разговаривать с этим знатным господином ему было решительно не о чем, но отказывать тоже было вроде бы не с чего. Только вот место было неподходящее, да и тяжелая корзина оттягивала руки.

Дворянин приободрился. Он огляделся вокруг, и ему тоже пришло в голову, что прямо здесь разговаривать неудобно. Да и конь его заметно нервничал, видя вокруг толпы народу.

— Мы можем поговорить в более тихом месте? — предложил он.

Грэм снова пожал плечами и неохотно разлепил губы:

— Мне вообще-то корзины еще отнести надо…

— Давай, я помогу! — оживился нобиль.

— Сам справлюсь, — буркнул Грэм, поудобнее перехватил ручки и направился к выходу. Он мысленно представил себе, как этот разодетый господин тащит, надрываясь, тяжелые корзины, и ему на секунду стало смешно. Взволнованная Анастейжия и нобиль, ничуть не смущенный невежливостью Грэма, последовали за ним.

Скоро они выбрались с рынка и попали в относительно безлюдное место.

— Могу я проводить вас? — снова заговорил вельможа. — По дороге мы могли бы поговорить.

— Да в чем дело-то? — не выдержал Грэм.

Анастейжия дернула его за рукав, прошептав:

— Ты что, не видишь, что ли?

— Что? — буркнул он и взглянул на вельможу. Тот пристально смотрел на него своими непроницаемыми черными глазами.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Как назвали, так и зовут…

Грэм только дернул плечом, услышав за спиной досадливый, упрекающий вздох Анастейжии.

— Я понимаю… — неожиданно мягко сказал дворянин. — Позвольте тогда представиться мне — князь Морган Соло.

— Ой, — сказала Анастейжия, а ошарашенный звучным титулом Грэм (до него еще не дошло!) негромко, но отчетливо представился:

— Меня зовут Грэм Соло.

Теперь двое Соло стояли друг напротив друга, а Анастейжия переводила взгляд с одного на другого. Сходство было поразительное — за исключением цвета глаз и волос. У князя волосы были очень светлые, но не белые, как у Грэма.

До Грэма же наконец начало доходить, и лицо у него вытягивалось. Он начал понимать, что повстречал человека, из-за которого бедствовала его мать, который был его отцом… И этот человек оказался дворянином, высокородным князем. Трудно сказать, что в ту минуту чувствовал Грэм, но точно не радость. Радоваться ему, в общем, было нечему. Но и злости или ненависти он тоже не ощущал.

— Как имя твоей матери? — очень тихо спросил князь.

— Моя мать умерла много лет назад, сударь, — довольно резко ответил Грэм.

Теперь вытянулось лицо у князя.

— Но как ее звали?

Грэм сказал — правда, очень неохотно и почти сквозь зубы. Потом отрывисто спросил, глядя в лицо князя:

— А какое вам дело до этого?

Князь долго молчал, не отводя глаз. Лицо у него стало очень суровое и почти скорбное, пальцы сжались на рукояти меча, висевшего на поясе.

Потом он сказал, с трудом выдавливая из себя слова, словно что-то мешало ему говорить, сжимая горло:

— Я твой отец, мальчик.