!

Путь в Самистр показался Грэму мучительно долгим. Они плыли две с половиной недели, но это время показалось ему годом. С тех пор он ненавидел морские путешествия и ступал на борт корабля только в случае крайней необходимости, даже если знал, что в трюм спускаться не придется.

Наконец, корабль вошел в порт Шанты, крупного города на южном побережье королевства. Группу каторжников выгнали из темного, душного трюма на свет, и первые несколько минут Грэм испытывал лишь безумную радость от того, что оказался на свежем воздухе, под открытым небом, хотя солнечный свет и резал привыкшие к сумраку, слезящиеся глаза. Значительно позже до него стало доходить, что яркое весеннее солнце печет слишком уж нещадно, и вообще такую жару он помнил в Наи только в разгар лета, да и то не каждый год.

— Жарковато, — заметил Клод, стоявший рядом с Грэмом. Он щурил темные глаза, а по лицу его блуждала странная полубезумная улыбка.

— А что, здесь всегда так? — спросил Грэм, который нежился — пока еще нежился! — под лучами непривычно горячего солнца.

— Еще хуже будет через месячишко. Мы же на южном берегу Самистра, пекло будет страшное. Ты человек северный, тебе тяжко придется.

— Нас здесь оставят?

— Скорее всего, да. Иначе не было смысла гнать корабль дальним путем вокруг всего берега.

Грэм только хотел спросить, откуда Клод знает маршрут корабля, если все время просидел безвылазно в трюме, но не успел. К ним приблизился один из охранников, поигрывая кнутом.

— А ну, тихо! — прикрикнул он. — Что это вы разболтались?! Молчать всем!

Всех кандальников посадили на одну длинную цепь, пропущенную у каждого между скованных рук, так что каждый оказался сцепленными с соседями сзади и спереди. Длинной колонной их погнали по городу, подбадривая ударами кнутов, словно скот. Грэм, с трудом переставляя затекшие ноги, бежал мелкими шагами в общем строю и еще успевал крутить головой по сторонам. Слишком долго он находился в тесном замкнутом помещении, и теперь ему хотелось просто смотреть. Шанта была мало похожа на материковые города. Если в Наи из здешнего белого камня строили только богатые дома, то здесь белыми стенами сверкал каждый третий дом, а вместо привычных взору Грэма деревянных домов горожан среднего достатка и бедноты здесь стояли приземистые, почти плоские мазанки. Здешний же народ не очень отличался от земляков Грэма, разве только тем, что жители Шанты предпочитали носить одежду более светлых тонов и имели более темную кожу, чем люди в Наи.

За колонной будущих каторжников сразу же увязалась ватага мальчишек разного возраста, которые следовали за ними и что-то выкрикивали на своем шипучем языке. Грэм слов не понимал, но полагал, что едва ли это что-то лестное. Несколько мальчишек взялись кидать в колонну кусками засохшей грязи. А пара прохожих, причем вполне приличного вида, и даже одна юная леди взялись кидать в каторжан камни, сопровождая свои действия визгливыми выкриками. У Грэма сразу отпала охота любоваться местными красотами.

Будучи уверенным, что всю партию сразу отправят в каменоломни, Грэм удивился, узнав, что это еще не решено, и, скорее всего, всех раскидают по разным местам. Пока что каторжников разместили в бараках, окруженных высокой каменной стеной, которую по верху украшало битое стекло. Внутри было множество охранников.

Грэм и Клод оказались в разных бараках, и Грэму пришлось заново отстаивать свою независимость, теперь уже в одиночку. Выстоять было нелегко. Однажды к нему даже подкатывали с весьма своеобразным предложением, чем он был весьма удивлен. Никто не назвал бы его смазливым или хорошеньким, и видно, соблазнила сластолюбца исключительно его молодость. В благодарность жаждущий ласки предложил оказать ему некоторые услуги в той же, сексуальной области, при описании которых Грэма просто перекорежило. Он наотрез отказался и послал этого типа подальше к Безымянному, а потом некоторое время опасался, что соблазнитель попытается взять свое силой. Но то ли такого желания не возникло, то ли просто тот не успел, и Грэм покинул барак через пару дней без всяких эксцессов.

Однажды в бараки пришел некий господин с внушительной охраной и с кучей бумаг, из коих следовало, что господин этот — управляющий одной из королевских каменоломен, и явился за работниками, которых ему должен был предоставить король. Забирать всех он не согласился, поэтому начальник временной тюрьмы проводил его к баракам и предложил выбирать. Кандальников вывели на улицу, велели раздеться по пояс и поставили перед управляющим в одну шеренгу. Тот медленно пошел вдоль импровизированного строя, внимательно осматривая людей и временами даже ощупывая. Грэм наблюдал за этой процедурой со смешанным чувством брезгливости и ярости.

Самистрянин указывал пальцем или кивком на приглянувшихся ему мужчин, тех выводили из строя и отправляли в другой конец площадки перед бараками под бдительный присмотр охраны. Когда очередь дошла до Клода, управляющий не раздумывал долго. Мельком оглядел широкие плечи и мускулистые руки истрийца, кивнул, не задумываясь, и Клода отвели к отобранным уже мужчинам. Грэм заволновался. Он знал, что сумеет выжить и один, без чьей-либо помощи, но перспектива лишиться единственного человека, с которым он мог поговорить, пугала. Поэтому он надеялся, что сам тоже приглянется самистрянину. Совсем мои дела плохи, думал он, если пределом моих мечтаний является участь постепенного самоубийцы в каменоломнях…

Когда самистрянин подошел к Грэму, тот даже сумел покорно опустить глаза, чтобы скрыть горящий в них злобный блеск. Боковым зрением он видел, как внимательно рассматривает его самистрянин, о вполголоса переговариваясь с начальником тюрьмы на своем шипящем языке. Кажется, Грэм ему не понравился: он был хотя и широкоплеч, но поджар и жилист. Приглушенный диалог продолжался около минуты, после чего самистрянин протянул руку и попытался ощупать Грэма, как проделал уже с несколькими мужчинами. Этого Грэм стерпеть не мог, и резко отпрянул, не позволяя к себе прикоснуться. Один их охранников ударил его в живот древком короткого копья, а когда он согнулся от боли, несколько раз прошелся еще и по спине. Грэм чудом удержался на ногах и даже нашел в себе силы выпрямиться, скрутив внутри боль и стиснув зубы. Он взглянул прямо в глаза самистрянину, с интересом за ним наблюдавшему, и побелевшими от боли и бешенства губами с трудом выговорил на всеобщем, задыхаясь:

— Не смей трогать меня, собака.

Охранник опять занес было копье, но был остановлен самистрянином. Грэма протащили через дворик к группе каторжан, среди которых был и Клод. Грэм упал к нему на руки, едва переводя дыхание.

— Ну и чего ты добился? — вполголоса поинтересовался Клод, наклоняясь к нему. — Только показал, что тебя надо держать на строгом ошейнике?

— Нечего тянуть ко мне руки, — выдохнул Грэм. — Не позволю… — он не договорил — дыхания не хватило.

— Идиот, — грустно сказал Клод. — Тебе долго не жить.

* * *

Слова его очень походили на истину.

Оба, и Грэм, и Клод попали на каменоломни недалеко от Шанты. Климат здесь был жестокий. Через пару месяцев Грэм начал опасаться, что скоро сгорит напрочь. Он был человеком северным и жару переносил плохо. Особенно такую, как здесь. Летом уже с утра припекало так, что тяжко было даже неподвижно лежать в тени, имея под рукой кувшин с холодной водой. Каторжниками, понятно, такой роскоши не полагалось, они вкалывали с раннего утра и до поздней ночи, невзирая на погоду. Иногда после пары часов на солнцепеке, да еще в клубах каменной пыли, перед глазами начинали плыть черные и красные пятна, и Грэму казалось, что еще немного — и он упадет без чувств. К счастью, ни разу такого с ним не случилось, но частенько он был уже на грани. В сухой сезон под рукой временами не оказывалось даже воды, чтобы плеснуть в лицо. Ее никогда не хватало, и Грэма постоянно мучила жажда. Он чувствовал себя просто сушеным грибом. Губы у него пересохли, потрескались, и мелкие трещинки на них постоянно кровоточили.

К концу лета с Грэма слезло несколько слоев кожи, он загорел почти до черноты, и совершенно диким контрастом смотрелись теперь его белые волосы и брови. К жаре он привыкнуть так и не смог, и с нетерпением ждал осени и зимы. Но облегчения не было. Солнце палить перестало, зато зарядили бесконечные дожди, и стало очень душно.

Сначала, впрочем, все было еще не так плохо. Когда Грэм приобрел репутацию строптивого и неуживчивого человека, стало значительно хуже. В первые несколько месяцев он жил вместе со всеми в бараке, и, хотя цепи с него не снимали ни во время работы, ни во время отдыха, жизнь была терпимой. Грэм, правда, изматывался так, что, возвращаясь в барак, заглатывал свою порцию неизменной каши, не чувствуя вкуса, и просто падал замертво. Он даже думать ни о чем не мог, и мысли о побеге как отрезало. Но его хотя бы не били. Потом он почувствовал, что тупеет и превращается в животное. Тогда его и понесло. Его не мог удержать даже Клод.

Плетей Грэм отведал чуть ли не в самый первый день. Самистрянского языка он не знал, а потому приказ, адресованный всем, просто проигнорировал. Когда его повторили на всеобщем, Грэм тоже не бросился с готовностью выполнять его, а когда охранник попытался ударить его копьем, он умудрился закованными руками перехватить древко и еще высказал свое мнение по этому вопросу, в очень резкой форме. Высекли его так, что первую неделю своего пребывания в каменоломнях он отлеживался на животе. После этого инцидента усталость и близкое знакомство с плетью остудили пыл Грэма приблизительно на полгода. Затем подобные экзекуции стали повторяться с завидной регулярностью. Причем если вначале экзекутор еще жалел неразумного мальчишку, то довольно скоро Грэм своими дерзостями успел и его вывести из терпения, и получал теперь свою полновесную порцию ударов, а иногда и сверх того. Среди каторжников он заслужил репутацию сумасшедшего. Надсмотрщики не выносили его на дух и старались отправлять на самые тяжелые работы, надеясь, что он, наконец, сдохнет. Но Грэм отличался поразительной живучестью и продолжал баламутить воду. Чего он хотел добиться таким поведением, он не знал и сам, но сдерживать себя не мог, ошалев от жары, полуголодного существования и непосильных нагрузок, и не видя альтернативы, кроме тупой покорности. Клод старался уговорить его вести себя спокойнее, но напрасно. Грэм медленно, но верно убивал себя своими собственными руками, прекрасно это понимая и отчаиваясь все сильнее. Он сам себя загонял в угол, откуда не будет другого выхода, кроме смерти.

— Тебя убьют, — сказал Клод однажды ночью в очередной раз, когда Грэма очередной же раз высекли и притащили в барак, бросив на подстилку. — Ты понимаешь это?

— Пусть, — процедил тот сквозь зубы.

— Что значит «пусть»? Что ты хочешь доказать? Зачем ты их доводишь? Сколько тебе лет? Восемнадцать? Девятнадцать?

— Семнадцать. Недавно исполнилось.

— Даже так? — присвистнул Клод. — У тебя странное поведение для семнадцатилетнего парня. Я не понимаю, тебе уже жить надоело? Вроде еще не должно было успеть.

— Много ты про меня знаешь, — огрызнулся Грэм.

— Достаточно, чтобы удивляться, куда делся твой инстинкт самосохранения.

— Ушел погулять.

— Все шутишь? Ну, ну. Смотри, дошутишься.

— Клод, не зуди!… Мне и так тошно. Будь хоть ты человеком, не трогай меня.

— Что тебе тошно, я и так вижу. Но это не причина, чтобы гробить себя.

— Я не могу по-другому.

— Надо мочь. Или старайся выжить с наименьшими потерями: тогда тебя хватит лет на десять, ты двужильный, — или думай, как выбраться отсюда. Но выбирайся как можно скорее, иначе когда-нибудь ты доведешь кого-нибудь из охраны до точки, и тебя прикажут засечь до смерти. Я надеюсь, хоть это ты понимаешь?

— Да все я понимаю… Только не знаю, как выбраться отсюда, — с тоской сказал Грэм.

— А ты думай больше, — сухо посоветовал Клод. — Может, чего и придумаешь.

— А ты не знаешь?..

— Нет.

Грэм подумал, что если бы Клод что и знал, какие-нибудь пути к спасению, он бы все равно мог и не сказать. Пусть даже ему самому это и не пригодилось бы. Не такой он был человек.

* * *

Оклемавшись Грэм снова не сумел удержать себя от дерзких выходок и неповиновения, и тогда к нему решили применить новые меры воздействия. Его отправили на самые тяжелые работы, а чтобы окончательно сбить спесь, приковали прямо на месте и посадили на половинный паек. Скудной пищи Грэму и так не хватало, он как раз вступил в тот возраст, когда нужно хорошо и много есть. От голода он совсем озверел и стал еще злее. Не имея укрытия ни от солнца, ни от дождя, принужденный спать и есть прямо на камнях, он прожил довольно долго, почти до следующей весны. Он чувствовал себя и не человеком уже, а наполовину надорвавшейся ломовой лошадью, а потому продолжал выкидывать фокусы. А весной кто-то из товарищей по несчастью сообщил ему новость, которая надолго отбила у него охоту буянить. Известие это ударило его посильнее кнута надсмотрщика: погиб Клод, которого задавило огромной каменной плитой, сорвавшейся с тросов.

Через несколько дней надсмотрщики с удивлением заметили, что самый шальной и неугомонный парень на каторге ведет себя необычно тихо, словно неживой; рта не раскрывает, и взгляд у него какой-то отсутствующий. Это показалось им подозрительным, и на всякий случай — вдруг что-то задумал, — его высекли до полусмерти, так, что почти месяц он валялся скорее мертвым, чем живым. Прежним Грэм не стал, зато надсмотрщики успокоились, поняв, что просто у него плохое настроение. Снова встав на ноги, Грэм надолго замкнулся в себе и сосредоточился исключительно на обдумывании плана побега. В это время все валилось у него из рук, и хотя он теперь не нарывался на неприятности, его продолжали с прежней регулярностью наказывать — теперь уже за плохую работу.

Грэм не видел ни малейшей возможности для побега, и это приводило его в крайнее отчаяние. Для начала нужно было освободиться от цепей: сбить, подпилить или расклепать их. Ничего подобного сделать Грэм не мог, поскольку днем постоянно находился на виду у охраны, не спускавшей с него глаз, а вечером у него отбирали весь инструмент, тщательно все проверяя и пересчитывая. Грэм подумывал о том, чтобы выпросить непригодный уже инструмент у кого-нибудь из соседей, но за просто так никто ничего ему не дал бы, а предложить взамен было нечего.

Не зная, что предпринять, Грэм промаялся еще несколько месяцев. Осенью ему должно было исполниться восемнадцать лет, но он ощущал себя много старше. Он совсем исхудал, на потерявшем юношескую гладкость лице остались лишь глаза да заострившийся нос. В высоком, почерневшем от грязи и яростного чужого солнца юноше со свалявшейся белой гривой, с злым и в то же время застывшим взглядом, с очень точными экономными и короткими движениями (сказывались полтора года жизни в цепях) трудно было узнать даже язвительного и дерзкого разряженного бандита, не говоря уже о юном княжиче. Грэм стал тенью самого себя и чувствовал, что долго при такой жизни не протянет. Силы его были на исходе, к тому же он начал кашлять. Пока еще совсем немного, но он-то знал, во что перерастет этот безобидный поначалу кашель, и видел, что делается с людьми, годами дышащими каменной пылью. Все это окончательно утвердило его в мысли, что надо быстрее что-нибудь придумывать. И Грэм, наконец, придумал. Он понял, что есть у него одна вещь, от которой ни один человек в этом пекле не откажется. Вода. Пока не начнутся дожди, без нее будет тяжко, но — куда деваться? Один парень, за которым надзор был не такой строгий, согласился отдать ему свои старый инструмент, сломанный, но пригодный для того, чтобы подпилить цепи. Ценой стали несколько кружек воды. Грэм страшно рисковал: обнаружь кто подпиленные цепи или утаенный инструмент, его убили бы на месте. Но выбирать не приходилось Грэм спрятал полученный ключ к свободе между камнями как можно тщательнее, а по ночам доставал его и потихоньку пилил цепь. Он замирал при любом шуме и старался не думать, как будет пробираться мимо многочисленной охраны. Работал он с таким расчетом, чтобы на глаз результаты его труда нельзя было заметить. Последнюю, заключительную операцию он рассчитывал закончить за одну ночь. Через три дня Грэм лишился последних сил из-за мучившей его жажды, начался бред, и парень, давший ему инструмент, увидел его состояние, отказался от платы и почти силком поил его водой.

Ночная работа заняла у Грэма несколько месяцев, хотя он и пилил проклятые цепи, стирая пальцы в кровь. Пришла осень с его восемнадцатым днем рождения, о котором он и не вспомнил даже, потому что в это время его долбила лихорадка, и он думал, что в этот раз — все, конец. Он уже разговаривал в бреду с отцом и Клодом и не думал, что болезнь его отпустит. Но он действительно был живучим — или ему просто сказочно везло, — и снова выкарабкался, и с остервенением взялся за дело.

К концу зимы титанический труд был закончен, и однажды ночью Грэм с облегчением отбросил ненужный больше, источенный инструмент, поднялся на ноги и задумался, что делать дальше. Лил дождь, что облегчало его задачу, поскольку охраны было меньше, чем обычно. Он знал, что недалеко находится один из охранников и что его не обойти. Подобрав обрывки цепей, чтобы не тащились за ним и не звенели, Грэм крадучись направился вперед. Он основательно отвык от свободных движений и поэтому двигался мелкими шагами.

Грэм сумел незамеченным подойти к охраннику со спины, накинул на его шею обрывок цепи и сильно дернул на себя. Бедняга тихо захрипел, хватаясь руками за импровизированную удавку, и повалился на спину. Грэм подхватил его, оттащил в сторону и обыскал. Без малейших угрызений совести он стащил с охранника его одежду, оделся и забрал копье и кинжал. Все так же таясь, он стал пробираться дальше, стараясь до утра покинуть территорию каменоломен. Ему снова чудовищно повезло: он нарвался еще только на одного охранника, к которому тоже подошел со спины и ударил копьем. Когда охранник упал, Грэм безжалостно перерезал еще живому человеку горло кинжалом с таким хладнокровием, словно занимался этим всю жизнь. Остальные посты он благополучно обошел; с трудом, напрягая последние силы, взобрался по скользкому крутому склону, цепляясь за камни и срывая ногти; и к утру уже удалился от каменоломен на приличное расстояние, углубившись в сырой и душный в это время года лес. Некоторое время он просто шел, не задумываясь о том, куда придет. Когда солнце поднялось совсем высоко, он набрел на небольшую мелкую речку и без сил опустился на лежащий на берегу камень. Имело смысл немного передохнуть и освободиться от кандалов окончательно. Грэм пошарил вокруг себя, нашел довольно увесистый камень с острыми краями и с ожесточением принялся стучать по ненавистным железкам. Процедура эта была долгой, он сильно попортил себе руки, несколько раз заехав острой кромкой не туда, а поскольку бил он изо всех сил, то досталось ему крепко. Но, наконец, он забросил кандалы в ближайшие кусты, обросшие иглами с его мизинец толщиной, встал и потянулся, впервые за долгие два года. Ощущение было непривычное, словно почти полжизни он таскал на себе тяжкий груз, и наконец-то смог сбросить его.

Он был свободен.

Теперь следовало позаботиться о том, чтобы свободу эту сохранить. Задерживаться на одном месте долго не стоило. Но рядом была вода, и Грэм не смог противиться соблазну. Он скинул с себя всю одежду и голышом залез в речку. Вода оказалась очень холодной, почти ледяной, но Грэму было на все плевать, даже если бы он узнал, что здесь водятся какие-нибудь твари вроде крокодилов. Пусть сожрут, только сперва он утолит жажду и отмоется. Он вдоволь напился, блаженствуя, пытаясь вспомнить, когда вообще видел в последний раз такое количество чистой воды. Припомнить он не смог, но тут же забыл про это, зачерпнул со дна горсть песку и начал яростно отскребать с себя наросшую за два года грязь. Понял, что отросшие по пояс волосы отмыть и распутать он не сможет, а потому, поколебавшись, взял кинжал и весьма неровно отрезал их чуть выше плеч. Когда он выбрался из воды, с натертой до красноты кожей, чистый и мокрый, то впервые за долгое время чувствовал себя человеком. Не одеваясь, он снова присел на камень и обдумал, куда идти дальше. После недолгих раздумий решил отправиться на север, поскольку там и климат был приятнее, да и далеко было северное побережье от южного. А там затеряться в каком-нибудь городе побольше и попытаться при случае вернуться домой… то есть в Наи. Грэм заметил свою мысленную «оговорку», и настроение у него резко испортилось. Что ж, надо помнить, что в Наи у него больше нет дома нигде. И нет никого, кто был бы рад его видеть: Брайан и Нэсти, вероятно, покинули королевство, отец мертв, Клод — тоже. А больше никому нет до него дела. Ну, может быть, еще Гата, но это едва ли. Он был один, и никто его не ждал.

Пока Грэм видел перед собой три пути, и все три предполагали быстрое прощание с Самистром. Он мог вернуться в поместье, вступить в наследство и зажить аристократом, развлекаясь в свое удовольствие. Наверняка в округе нет ни единого нобиля с таким колоритным прошлым, так что можно будет наслаждаться своей исключительностью и терроризировать местных девушек. Грэм мысленно нарисовал себе картинку такого благоденствия и понял, что оно его не привлекает. Помимо веселой Гаты, в доме еще были княгиня и Нинель со своим высокомерным женишком (а то уже и мужем), общаться с которыми он не хотел ни за какие титулы и деньги мира.

Второй возможностью было возвращение в Карнелин, чтобы начать поиски Брайана и Анастейжии. Уж они-то не будут против его появления… во всяком случае, Грэм на это надеялся. Но через минуту он понял, что так сильно изменился, что просто не уверен, как примут его старые друзья. Пожалуй, он боялся их искать, по крайней мере, сейчас, когда в нем еще кипела злость и ненависть ко всему миру. Поиски можно оставить до лучших времен.

А значит, оставался один выход — бродяжничать. Не в Самистре, конечно, где охотников за каторжниками хоть пруд пруди, а клеймо с груди не смоешь, да и волосы уж слишком приметные. Что ж, подумал он, станем бродягой. Городов на свете много, богатых людей в них тоже хватает, глядишь, не обеднеют, как и местные воришки, если я у них немного позаимствую.

Тогда он еще понятия не имел о Ночной гильдии и сумеречных братьях.

Все для себя решив, Грэм поднялся с камня и принялся не спеша одеваться, заодно рассматривая трофейную одежду, которая оказалась неплохой. Форменную куртку, правда, густо усеивали нашивки, отдирать которые у Грэма не было ни сил, ни желания. Он здраво рассудил, что в таком климате куртка ему ни к чему, и без сожалений зашвырнул ее в те же кусты, где уже покоились его цепи. Предварительно он проверил все карманы, но кроме нескольких серебряных монет ничего ценного не нашел.

Из одежды он оставил рубашку из грубого полотна, штаны и неплохие сапоги, которые оказались немного великоваты, пристроил за поясом кинжал. Закатал рукава, напомнив себе, что если он сунется в город или вообще к людям, нужно будет обязательно спустить их обратно, чтобы скрыть оставленные на руках полоски от кандалов. Подумав, взял копье. Обращаться с ним он умел, хотя и не очень хорошо. Теперь он был готов к своему великому путешествию на север.

Когда он уже совсем было собрался идти, ему в голову пришла одна идея. Он присел, стащил с ног сапоги и закатал по колено штаны, решив пройти, сколько возможно, по воде, прямо по течению реки. В случае, если на него таки устроят облаву с собаками, это должно сбить их со следа.

Так, сжимая одной рукой короткое копье и держа в другой сапоги, он двинулся по реке, навстречу новой жизни, стараясь не думать о том, что желудок сводит от голода, а в местных растениях и животных он абсолютно не разбирается. Впрочем, вопрос еды его сейчас интересовал меньше всего. Важнее было пройти как можно больше, пока он еще не свалился от усталости.