!

В путь тронулись рано утром, ни с кем не прощаясь.

Судя по всему, ночь выдалась бессонной не только для Грэма, но и для Роджера и Илис. Девушка, обычно веселая и свежая по утрам, позевывала, мало разговаривала и вообще клевала носом, а у Роджера глаза были покрасневшие, а вид — не слишком бодрый. Но и не такой мрачный, как вчера. Единственным выспавшимся человеком была Гата. Ее, казалось, ничто не беспокоило и не волновало, и она была очень довольна, что уезжает из опостылевшего дома.

Тайлин находился довольно далеко от поместья, в котором жила сейчас вдовая княгиня с дочерьми, зятем и внуками, и путь до него занял почти два дня: путники жалели лошадей и ехали не слишком быстро. Переночевать пришлось в поле, чему Гата была безумно рада. Нечасто ей приходилось путешествовать, тем более вот так, без удобств, и для нее это было необычным приключением. Отдохнуть как следует не удалось: спать на земле, с которой только что сошел снег, было слишком холодно. Грэм, не спавший третью ночь, на утро почувствовал себя совсем разбитым.

* * *

К усадьбе подъехали уже к вечеру. К дому, белевшему в сумерках, вела широкая аллея, обсаженная по обеим сторонам высокими кряжистыми деревьями. Дом был вовсе не похож на замок. Он был гораздо меньших размеров, имел всего два этажа и никаких архитектурных излишеств вроде башенок. Грэму он понравился даже больше, чем дом князя. Вокруг дома расстилались обширные поля, окаймленные по краям лесом, а у самого крыльца росло несколько огромных дубов.

Никаких осложнений при вселении в дом не возникло. Управляющий, живущий тут же и вышедший встречать поздних гостей, хорошо знал Гату и не имел оснований сомневаться в ее словах, когда она заявила, что Грэм — ее брат. Он, правда, никогда не слышал о том, что у князя Моргана Соло есть сын (он был нанят уже после того, как молодой княжич пропал), но не стал спорить. А письмо от господина Клайсса развеяло его последние сомнения, если таковые вообще были. Управляющий позвал экономку и велел ей приготовить для приехавших гостей (или хозяев) комнаты, а сам выразил готовность завтра с утра ввести нового хозяина в курс дела. Грэм поблагодарил и, как только комната была готова, сразу же лег спать. Он очень устал, и в эту ночь ему, наконец, удалось уснуть.

Утром Грэм встретился со своими спутниками за завтраком в маленькой, но очень уютной столовой и отметил, что все они выглядят гораздо оживленнее, чем несколькими днями раньше. Он и сам чувствовал себя спокойнее и уютнее здесь, где никто не смотрел на него, как на что-то невыразимо мерзкое и вместе с тем — очень опасное.

Как Грэм узнал от сестры, которая встала рано, слуг в доме было немного. Помимо управляющего, который почти всегда жил здесь, если не уезжал по делам, и экономки — дамы весьма преклонного возраста, — в доме жили еще двое, муж и жена. Женщина выполняла роль кухарки и вместе с тем горничной, а ее муж — конюха и, если приходилось, выполнял другие обязанности. Больше в доме не было ни единого человека, и большинство комнат стояли запертыми; теперь их открыли, и Ли, служанка, принялась наводить в них порядок, хотя Грэм и заявил, что этого не требуется.

После завтрака, когда Илис под предводительством Гаты и, конечно, в сопровождении своего неизменного охранника, унеслась исследовать дом с поистине детским пылом, Грэм отправился к управляющему. Он понял, что здесь, где на расстоянии нескольких миль нет никакого жилья — разве что несколько небольших ферм, — будет абсолютно нечем заняться, и решил, чтобы хотя бы частично убить время, вникнуть в местные хозяйственные дела. Почти до самого обеда Грэм просидел в кабинете, обложившись огромными хозяйственными книгами со счетами и прочими бухгалтерскими записями, а потом сообщил управляющему, что впредь намерен сам вести дела. Пусть так и передадут княгине. Он не намерен был позволять ей совать нос в дела этого дома, пока он здесь.

В течение следующего месяца он вел размеренную жизнь провинциального помещика. Это был тот образ существования, о котором он мечтал во время долгого пути из Истрии в Наи, но скоро Грэм понял, что долго жить так не сможет. Он поздно вставал, завтракал с сестрой и друзьями, затем до обеда просиживал над бухгалтерскими книгами или принимал арендаторов, а после или читал (в кабинете обнаружилась небольшая библиотека) или совершал длинные конные или пешие прогулки, один или в компании друзей. Ложился он уже поздно ночью, все сильнее тоскуя по бродячей жизни и начиная понимать, что спокойное существование на одном месте не по нему. Он ни с кем не общался, кроме слуг, друзей и сестры; его меч висел, забытый, на стене в спальне, и Грэм чувствовал: еще немного, и он обленится и станет ни на что не годен. Ему не хватало общения. Хотя он и не любил общаться с людьми, но с удивлением обнаружил, что в замкнутом, небольшом и не меняющемся обществе ему тяжко. Ему не хватало постоянных перемещений с места на место, приключений, в конце концов. Он вел слишком беспокойную и опасную жизнь, чтобы теперь просто привыкнуть к этому безмятежному спокойствию.

Впрочем, спокойствие это было не полным, примешивалась к нему изрядная доля тревоги. Во-первых, Грэм хорошо помнил слова Роджера о том, что рано или поздно люди Крэста обнаружат их в этом теплом уютном гнездышке. А поскольку Грэм не имел никаких сведений о перемещениях и местонахождении истрийцев, ему было вдвойне тревожно. А еще он знал, что его арендаторы — да и слуги, — боятся его. Вернее, не боятся, а опасаются и находят очень странным, непохожим на обычного помещика и нобиля. Он знал, что они обсуждают его, Роджера (которого сочли телохранителем молодого князя) и Илис, статус которой для них оставался неясен. Такие пересуды к добру привести не могли, и хотя дом стоял очень уединенно, Грэм знал, что слухи могут распространяться с потрясающей быстротой. А если эти слухи дойдут до Крэста или его людей… Кто знает, какие они выводы сделают.

Роджер тоже скучал. Ему, прожженному авантюристу и искателю приключений, приходилось еще тяжелее, чем Грэму. Его тоску не скрашивала даже Илис, которая в последнее время предпочитала общаться с Гатой. Девушки очень сдружились и постоянно норовили улизнуть куда-нибудь вместе, оставив Роджера одного. Тот болтался по дому, злой и раздраженный, а потом уходил куда-то, и его не было видно целыми днями. Наверное, только Рондра знала, где он был и чем занимался во время своих отлучек. Как-то раз он обмолвился, что с удовольствием ушел бы из этого тоскливого места, если бы его здесь не держал один человек. Кто этот человек, он не сказал, но Грэм не нуждался в объяснениях. Илис же продолжала изводить своего охранника, делая вид, что ничегошеньки не понимает. Оставалось только догадываться, какие страсти кипели в душе у Роджера.

Было еще кое-что, заставлявшее Грэма беспокоиться: это внимание, явно оказываемое Роджеру Гатой. Она не скрывала своих симпатий ни от брата, ни от самого Роджера, и это очень не нравилось Грэму. Он знал, что представляет собой его приятель, и ему не хотелось, чтобы девушка нажила себе неприятности. Едва ли она заблуждалась относительно сущности Роджера, но это ее не пугало и не смущало; кажется, она давно забыла, что когда-то называла его опасным человеком и убийцей.

Миновал март и большая часть апреля. Весна, наконец, пришла в Наи, и теперь в мирном уединенном уголке стало тепло, зелено от распустившихся деревьев. Вся компания стала больше времени проводить вне дома; девушки пускались в далекие прогулки по окрестным лесам и полям. Гата скучала по охотничьим забавам, но здесь у нее не было ни собак, ни любимого сокола, и она не имела возможности устроить любимое развлечение. Но и возвращаться в замок она тоже не желала, утверждая, что лучше уж не развлекаться здесь, чем развлекаться там. Не утешало ее даже то, что Нинель должна была уже уехать в дом мужа. А то, что мать осталась она, Гату не волновало.

Грэм тоже стал большее время проводить на прогулках. В доме ему было абсолютно нечем заняться, а на свежем воздухе он отыскал занятие для себя. Соскучившись по звону стали, он предложил Роджеру позаниматься с мечами. Тот охотно согласился, и теперь они целыми днями пропадали в поле, гоняя друг друга по молодой траве, пугая крестьян, случайно набредавших на них время от времени. Грэм по-прежнему сильно проигрывал Роджеру, но тот — видимо, от скуки; вряд ли от щедроты душевной, — стал учить его, хотя сразу заявил, что до его уровня Грэм никогда не дотянет. Грэм и сам это понимал, но согласиться вслух не позволяла гордость. Вскоре их уединение было нарушено: Гата прознала, чем они занимаются, и высказала желание поучаствовать в поединках. Роджер был против, но Гата его переупрямила. К тому же, Грэм встал на ее сторону. Он уверил Роджера, что сестра неплохо фехтует, и уговорил допустить ее в компанию. Решающим аргументом послужило то, что Илис, оставшаяся без подруги, с тяжкими вздохами присоединилась к их обществу, поскольку деваться ей было некуда и в одиночестве гулять не хотелось.

Обычно Грэм и Роджер устраивали тренировки на облюбованной ими полянке. вдали от господского дома и от ферм. Сюда и пришла вся компания. Илис сразу устроилась на травке и заявила, что она в их глупостях (поскольку ничего глупее, чем драка для собственного удовольствия, она представить себе не может) участвовать не собирается, и если они хотят рубить друг друга в капусту, она мешать не будет, а просто полюбуется на это зрелище.

Едва Илис уселась, Роджер тут же предложил Гате: «Ну что, княжна, покажи свое умение». Та выразила готовность, сняла свой камзольчик и вытащила из ножен меч. Роджер, усмехаясь, наблюдал за ее приготовлениями, затем скинул рубаху и достал один меч, отбросив в сторону второй. Гата начала было протестовать, но он коротко бросил: «С тебя и этого хватит». Девушка умолкла, внимание ее переключилось на обнаженный торс Роджера. Посмотреть, действительно, было на что: сложен Роджер был на загляденье, а уж множество шрамов — старых и не очень — наверняка заставляли чаще биться не одно девичье сердце. Особенно впечатляющим был шрам, идущий из паха через весь живот; Грэм уже видел его, но так и не решился спросить, откуда он взялся. Он был уверен, что ответа не получит. После такого ранения было трудно выжить, и едва ли Роджер стал бы распространяться на эту тему.

Не дожидаясь, пока Гата вдоволь налюбуется, Роджер пошел в атаку. Спуску он ей не давал, и скоро загонял так, что она взмолилась о пощаде, несмотря на свою гордость. Против Роджера тягаться ей было бесполезно: ее без особенного труда побеждал и Грэм шесть лет назад, а уж такой профессиональный убийца, как его побратим, мог сделать ее и одной левой. Роджер, услышав отчаянный крик Гаты, отступил, ухмыляясь. Он даже не запыхался, тогда как девушка вся взмокла и раскраснелась.

— В жизни не видела такого классного бойца, — честно сказала Гата, с неприкрытым восхищением глядя на противника. — Ты здорово сражаешься, Роджер.

Роджер насмешливо отсалютовал ей мечом и ответил:

— Это моя профессия.

Несмотря на поражение, Гата не перестала искать их общества, и даже уговорила Роджера позаниматься с ней. Тот согласился очень неохотно, попутно объяснив княжне, что он думает о женщинах, берущих в руки меч, чем вогнал бедную девушку в краску.

После занятий с ним Гата, которая быстро делала успехи, ходила в синяках и порезах, но не жаловалась. Роджер был очень жестоким учителем и не делал ей никаких скидок.

Однажды утром, когда Грэм сидел над счетами, она появилась у него в кабинете и бесцеремонно плюхнулась в кресло напротив.

— В чем дело? — удивленно спросил Грэм. Раньше сестра никогда не нарушала его утреннего уединения.

— У меня к тебе просьба, — отозвалась Гата. — Но сначала — вопрос. Когда ты собираешься уезжать?

Грэм пожал плечами. Он уже размышлял над этим, но точно ничего еще не решил.

— Через пару месяцев, возможно. А что?

— Ты не мог бы уговорить Роджера остаться?

— Зачем? — поразился Грэм. Впрочем, он сразу сообразил, что вопрос глупый.

— Скажу честно, — заявила Гата решительно, чуть покраснев. — Надеюсь, могу на тебя положиться? Ты никому не разболтаешь? Я, видишь ли, еще не встречала таких людей, как Роджер. Ты спрашивал, почему я не вышла замуж. Тогда я не ответила, теперь — скажу. Здесь не за кого выходить замуж. Все знакомые — или слизняки, или надутые идиоты наподобие Виктора, ни одного настоящего мужчины. А Роджер… — она покраснела еще сильнее и отвела глаза под пристальным взглядом Грэма. — Ну, в общем, мне бы не хотелось, чтобы он бесследно исчез, и мы больше никогда не увиделись.

— Ты хочешь сказать, что вышла бы за него замуж? — уточнил Грэм. Чего-то подобного он и ожидал… и не мог сказать, что речи сестры ему нравились.

— Ничего такого я не говорила! И я знаю, что не смогу выйти за него. Хотя бы потому, что он никогда не сделает мне предложения. Но, ты понимаешь… Безымянный! Он нравится мне. Очень нравится.

— Тогда сама попроси его остаться.

— Он высмеет меня, и ты это знаешь! Не беспокойся, я не склонна воображать Роджера романтическим героем. Я знаю, что он собой представляет, знаю, что у него нет ни сердца, ни совести, знаю, что он безжалостный убийца. Я знаю, чего от него ждать и не питаю радужных надежд. Я первая готова назвать его негодяем. Но, уверяю тебя, от этого он нравится мне ничуть не меньше. Ты, наверное, волнуешься, что я наделаю глупостей, но не беспокойся: я буду осторожна. Никаких глупостей.

Довольно долго Грэм молчал, не зная, что ответить. Гата всегда была эксцентричной девушкой, но это, по его мнению, был уже перебор. Он не мог понять, чем Роджер пленил ее. Любой нормальный человек, едва увидев этого охотника за головами, должен был сразу сообразить, что к чему, и принять решение держаться от него подальше. А Гата заявляет, что Роджер ей, видите ли, нравится.

— Ну и что ты так на меня смотришь? — не выдержала Гата.

— Думаю, что тебе ответить. Предостерегать тебя я не буду: ты и сама все понимаешь, но намерена сунуть голову в пасть льву. Единственное, что могу сказать: я не буду просить Роджера остаться. Хотя бы потому, что знаю — он не прислушается к моим словам, как не прислушивается ни к чьим вообще.

— А мне показалось, что как раз к тебе он прислушивается.

— Вот именно, показалось. Извини, сестричка, но я помочь не смогу. Если Роджер сочтет нужным остаться, он останется, если же нет — его едва ли что-то удержит. Впрочем… Жаль говорить тебе это, но ради Илис, я думаю, он останется. Так что, если и есть смысл уговаривать кого-то, так это Илис.

— Илис… — Гата заметно помрачнела. — Да, пожалуй, ты прав, ради нее он останется. Безымянный! И что такого она сделала, чтобы зацепить его?!

— Сломала ему нос, — усмехнулся Грэм. — Я думаю, никто до нее не осмеливался на такое. И этим она покорила его сердце.

— Так это она его так изуродовала?! Ничего себе! А на вид — невинный ребенок…

Грэм вспомнил, что этот «ребенок» устроил в порту Обооре, едва не убив всех в своей мясорубке, и как она швыряла их на постоялом дворе, когда они сцепились с Роджером. Вспомнил и ничего не сказал. Его сестра не знала о магических способностях Илис, и лучше ей было оставаться в блаженном неведении.

— Значит, ты не будешь говорить с Роджером?

— Не буду.

— Что ж, тогда я сама. И начну, пожалуй, с Илис.

Гата направилась в двери; Грэм, подумав, окликнул ее.

— Что случилось? — спросила княжна.

— Подумай хорошенько: а нужно тебе это?

— Уже подумала. Нужно.

* * *

Несколько дней Грэм не находил себе места от беспокойства за сестру. Если бы он только имел право запретить ей подходить к Роджеру! Если она начнет предпринимать какие-либо активные действия, едва ли он станет избегать ее внимания; скорее всего, спровоцирует ее на близость. Оставалось только полагаться на благоразумие Гаты.

Но потом Грэм как-то сразу успокоился, твердо решив не вмешиваться, что бы ни случилось, если только не будет откровенного насилия со стороны Роджера. А так, пусть делают, что хотят, они взрослые люди и как-нибудь разберутся.

Вскоре Грэм понял, что под глупостями они с сестрой понимают совершенно разные вещи. Или, возможно, Гата так увлеклась, что просто забыла свое намерение глупостей не делать.

В тот день Грэм один ушел на прогулку. День был слишком хорош, чтобы тратить его на размахивание железом и пустую болтовню, и Грэм ушел дальше обычного, совершенно забыв про время. Все его проблемы и заботы вылетели из головы, стоило ему оказаться под весенним солнцем. Прошлую весну он провел не в Наи (он как раз искал Брайана, и его носило по материку), о чем жалел: весна была хорошо в любом месте, но здесь казалась особенно чудесной. Не думая ни о чем, Грэм забрел очень далеко и даже немного заблудился. Поля остались позади, вокруг поднимался лес. Грэм, до мозга костей городской человек, долго бродил меж деревьев, прежде чем выбраться на открытое место. К дому он вышел только в темноте, при тусклом лунном свете: луна убывала, и от нее остался жалкий огрызок. Если бы Грэм видел в темноте хуже, пришлось бы ему ночевать в лесу, ожидая рассвета, чтобы найти дорогу к дому; но воровское зрение его выручило.

Любуясь звездным небом, Грэм вышел на аллею, которую обступали черные силуэты деревьев. Соблюдать тишину особой нужды не было, и если он шел неслышно, то исключительно по неистребимой привычке. И лишь благодаря этому смог услышать поодаль чье-то дыхание. Звездное небо перестало его интересовать. Он остановился и прислушался, пытаясь понять, откуда идет звук. Определить это было несложно: кто бы тут ни был, он не прятался, к тому же, дыхание было громким и прерывистым, словно после быстрого бега или словно человек задыхался. Через секунду Грэм с удивлением понял, что людей двое, и задался вопросом, кто же это может. Он сориентировался по звуку, осторожно приблизился, стараясь не выйти на освещенное луной пространство между деревьями, и скоро увидел у одного из стволов темные силуэты двоих людей. Пятна лунного света падали на них сквозь крону дерева, разглядеть их лица было нетрудно. Грэм застыл на месте, не выходя из тени и не зная, как поступить. Его худшие опасения сбылись.

Это были Гата и Роджер, и они не видели ничего вокруг, занятые только друг другом. Девушка стояла, прислонившись спиной к толстому стволу дерева. Шнурки ее рубашки были распущены, сама рубашка стянута с плеч, и Роджер мял ее обнаженную грудь и целовал ее рот, грубо раздвигая языком зубы. В его действиях не было ни капли нежности, его ласки были грубыми и могли быть приняты за насилие, если бы руки Гаты не обвивались вокруг его шеи, привлекая его к себе.

Грэму увиденное очень не понравилось, потому что было абсолютно ясно, что последует далее. Но он не двигался. Если бы Гата вырывалась, он знал бы, что делать. Но она принимала грубые ласки Роджера с видимым наслаждением и сама льнула к нему, и Грэм подумал, что лучше всего просто уйти, не обнаружив себя и не показав в дальнейшем, что он их видел. Нарушать уединения сестры и приятеля он не хотел, хотя руки чесались. Удерживало только сознание того, что Роджер в своем праве, и Гата ничего не имеет против его общества. Постояв еще несколько секунд, Грэм тихо ушел.

Следующим утром, когда все четверо, как обычно, собрались в столовой за завтраком, Грэм старался держаться как ни в чем не бывало. Сначала он подумывал, не позавтракать ли в кабинете, но решил, что будет это несусветной глупостью и мальчишеством. Поэтому он взял себя в руки, сказал себе, что ничего особенного не произошло, нервничать не из-за чего, и с такими мыслями появился в столовой.

Первым делом он внимательно оглядел все компанию. Илис выглядела совершенно как обычно, но ничего иного Грэм и не ожидал после того, как она всю ночь мирно проспала в своей кровати. В Роджере тоже никаких изменений не наблюдалось, он почти не отрывал глаз от Илис, и уделял Гате не больше внимания, чем всегда. А вот княжна выглядела жутко довольной. Видно было, что настроение у нее прекрасное, и Грэм немного успокоился: раз сестра радостна и довольна, значит, все прошло для нее хорошо, и беспокоиться не о чем. Возможно. Если только за вчерашней ночью не последует что-нибудь еще, гораздо менее приятное.

Завтрак прошел за общим разговором. Илис оживленно болтала, через раз забывая проглотить кусок, наколотый на зубцы вилки, Роджер мрачно улыбался ее болтовне. Он был настроен довольно мирно и пока не собирался с ней ссориться. Зато, как отметил Грэм, бешеные глаза его сегодня горели более ярко, чем всегда, и было в них что-то такое, чему трудно было дать определение. Что-то отчаянное в них было.

После завтрака Грэм направился было в кабинет, намереваясь посидеть немного над книгами. Погрузившись в себя, он прошел по коридору, и уже толкнув дверь комнаты, услышал, как его окликает знакомый голос:

— Соло!

Грэм остановился и повернулся к Роджеру. Вид у него был странный: глаза лихорадочно блестели, на бледных обычно щеках горел румянец.

— В чем дело? — спросил Грэм, уже догадываясь.

— Еще не знаю, — ответил Роджер, привалившись к стене и скрестив на груди руки. — Хочу у тебя узнать. Что ты так смотришь на меня все утро?

Похоже, подумал Грэм, я совсем разучился контролировать выражение лица, и теперь по нему читают мои чувства все, кому не лень, а это очень плохо.

— Как я на тебя смотрю?

— Так, словно с удовольствием вызвал бы меня на поединок.

— В самом деле?

— Не прикидывайся дурачком, Соло. Ты видел меня и свою сестру ночью? Это ты шатался вокруг, ведь так?

— Может быть, и так. Во всяком случае, я вас действительно видел.

— И скромно ушел, не досмотрев до конца, — хохотнул Роджер. — А теперь жалеешь, что не подошел сразу же и не набил мне морду. Так? Ты расстроен, я прав? Считаешь, что я непочтительно обошелся с твоей сестрой? Что нельзя было губить ее девичью честь и все такое? Что я — подонок, а она — невинная жертва, обманутая и совращенная бессовестным негодяем?

Тон его, ядовитый и оскорбительный, не понравился Грэму, но он ответил как мог спокойно:

— Я считаю, что это ваше с Гатой дело. Читать морали и наставления не собираюсь ни тебе, ни ей.

— Но хочется, признайся! Впрочем, утешься, расстраиваться тебе, право слово, незачем. Никакого оскорбления девичьей чести не произошло.

— Ты хочешь сказать, что вы расстались после пары целомудренных поцелуев?

— Я хочу сказать, что — это, наверное, будет для тебя неприятным сюрпризом, но ты уж извини, — я у твоей сестры не первый любовник, и даже не второй. И подозреваю, что и не третий. Она очень страстная девушка.

Сначала Грэм пришел в бешенство, но почти сразу ему пришло в голову, что вряд ли Роджер хотел оскорбить его или княжну, и постарался успокоиться. Он знал, что в том кругу, где вращалась сестра, считалось приличным, чтобы девушка выходила замуж девственной. Это не являлось строгим правилом, но было предпочтительно, и у девушки, не сохранившей чистоту до замужества, резко падали шансы найти себе мужа. Гата, впрочем, не походила на сверстниц-дворянок, ей было плевать на условности, поэтому она вполне могла игнорировать это требование и поступать так, как ей хотелось. Она еще не нашла себе мужа, но почему она не могла найти себе друга, пусть даже и на одну ночь?

— Ага, ты не бесишься, — заметил Роджер. — Это хорошо. Я боялся, что ты начнешь разглагольствовать на тему девичьей чистоты и необходимости блюсти ее для любезного супруга. Тогда бы я не сдержался и ударил тебя, клянусь Рондрой, за твое лицемерие.

— Я уже сказал тебе, и повторяю еще раз: это ваше с Гатой дело, — сказал Грэм, удивляясь тому, как спокойно звучит его голос. — Моя сестра имеет право проводить ночи, — да и дни тоже, — с кем ей угодно. То же самое относится и к тебе. К тому же, скажу честно, я ждал чего-то подобного.

— Да? Почему?

— Потому что Гата несколько дней назад говорила о тебе. Говорила, что ты ей нравишься.

— Я это заметил, — Роджер снова ухмыльнулся, но невесело. — Лучше бы… а, да Безымянный с ней. Мне хотелось бы, Грэм, чтобы ты не держал на меня зла, и потому я уверяю тебя, что не сделал ничего против воли твоей сестры. Я не оскорблял ее и не применял к ней силы, даже не провоцировал ее. Я бы поклялся тебе, если бы у меня было что-то ценное, чем я мог поклясться.

Грэм молча переваривал последнее заявление. Роджер прямо сказал, что хочет сохранить с ним хорошие отношения, и казалось ему настолько диким, что он просто не знал, что и сказать. Что за странный человек… никогда не знаешь, чего от него ждать.

— Не надо клясться, — выдавил Грэм.

— Хорошо, не буду. К тому же сомневаюсь, что ты поверишь моей клятве. Спорю, ты уверен, что клятвы не имеют для меня никакого значения, что я с легкостью их нарушаю? Впрочем, речь сейчас не об этом. Скажи: ты не в обиде на меня?

— Роджер, ты — сумасшедший! — вырвалось у Грэма. Хоть убей его, он не мог воспринимать всерьез то, что говорил приятель.

— Кто бы сомневался!.. Так ответь!

— Иди к Борону, Роджер! Что на тебя нашло?

— Пожалуй, я могу принять это как ответ, — усмехнулся Роджер, снова став насмешливым. — И как братское благословение. Теперь я могу не опасаться, что в один прекрасный момент ты решишь, будто твои братские чувства оскорблены… Что ж, не буду больше задерживать.

Он отвесил Грэму небрежный поклон, развернулся и легко пошел по коридору. Ошарашенный Грэм постепенно приходил в себя. Что же это такое творится? Роджер приносил свои извинения и чуть ли не спрашивал его разрешения на продолжение отношений с Гатой? Это просто Безымянный знает что, в сердцах подумал Грэм, прошел наконец в кабинет и уселся за стол. Впрочем, он понял, что сегодня сосредоточиться на делах уже не сможет. Разговор с Роджером выбил его из колеи.

Но, по крайней мере, подумал он, похоже, что скучной и размеренной жизни в усадьбе пришел конец.