!

Далее начиналась часть истории, Брайану не известная.

За два дня пути Грэм успел немного лучше узнать своего новоявленного отца, и не переставал ему удивляться. На первый взгляд князь производил впечатление человека мягкого и изнеженного, особенно бросалась в глаза его любовь к изысканной одежде и духам. Но только на первый взгляд. В нем имелся некий стальной стержень, который не сразу замечался за внешней обходительностью и изящными манерами. Временами князь был жестким, иногда — суровым, и почти всегда при общении с людьми в нем появлялась природная властность, которая, как ни странно, не отталкивала, а придавала ему еще большее обаяние. Князь был человек стремительных решений. Некоторые поступки его выглядели странновато. Иногда Грэму казалось, что князь вообще не думает перед тем, как сделать что-нибудь. Или обдумывает все настолько быстро, что никто не успевает этого заметить.

Князь был хорошо воспитан и очень образован, что встречалось редко среди наинских дворян его возраста. Он много знал, и его знания не ограничивались обычным набором, обладая которым, человек в дворянской среде уже считался ученым. Широта его познаний была более характерна для служителя Гесинды, всю жизнь проводящего за книгами, чем для нобиля. Было не очень ясно, где он приобрел столь исчерпывающие познания в различных науках, и главное — когда, поскольку довольно много времени было проведено им в путешествиях. Князь много поездил, и не только по материку, но бывал и в Истрии, и в Самистре, и в далеких южных странах, о которых простой обыватель имел довольно смутное понятие, и все сведения о которых в основном поступали в виде полумифических рассказов, больше похожих на сказки.

Еще князь был очень богат. Он сорил деньгами, и покупал всегда все самое лучшее, не интересуясь ценой. Чаевые, которые он оставлял людям, прислуживающим ему во время путешествия, были самые щедрые из тех, какие когда-либо видел Грэм. Нищим он бросал серебряные монеты. Грэм про себя удивлялся, как он еще не разорился при подобном расточительстве. Он смотрел на это богатство и пытался представить себе, что станет его наследником, получит когда-нибудь все эти деньги в свое распоряжение. И тогда его начинало мутить.

Слушая рассказы князя о далеких странах и загадочных предметах, о существовании которых он даже не подозревал, Грэм невольно подпадал под его обаяние князя. Рассказчиком князь был отменным, и всегда умел заинтересовать слушателя так, что невозможно было думать ни о чем другом, кроме рассказанного только что. Сам же Грэм пока предпочитал помалкивать и присматриваться. Его безумно раздражало пристальное внимание к нему со стороны знакомых князя, которые встречались им в двух городах, через которые они проезжали. Видя его неудовольствие, тактичный князь всякий раз уводил разговор в сторону. А знакомых у князя имелось множество, в совершенно разных кругах, и все встречали его радушно.

Когда путешественники въехали на земли князя, знакомых его сильно прибавилось. Теперь даже на дороге попадались какие-то личности, встречающие его поклонами и приветствиями: крестьяне из княжеских деревень, арендаторы и небогатые соседи. Пожалуй, князь был хороший лендлорд, иначе арендаторы и крестьяне не держались бы так приветливо и почтительно. Все эти люди с простодушным любопытством разглядывали Грэма, ничего у него не спрашивали, но на всякий случай кланялись ему так же, как своего лендлорду.

Уже на подъезде к дому князь, наконец, решил поведать, что — или, точнее, кто — ждет Грэма в доме.

Семейство его было немногочисленно. Его жена, княгиня Мираль Соло, была самая красивая и добрая женщина, какую только можно вообразить. Так утверждал князь. Она никогда не сопровождала супруга в его поездках, если только речь не шла о бале или приеме, и не знала ничего о его делах и приключениях. О любовных похождениях супруга в Карнелине почти пятнадцатилетней давности княгиня тоже не знала. Князь настолько верил в ее доброту, что совершенно искренне рассчитывал своим признанием не навлечь на собственную голову черные тучи супружеского гнева, но найти прощение и понимание. Грэму же не очень в это верилось.

Итак, пока князь путешествовал и улаживал дела, княгиня сидела дома и занималась воспитанием двоих дочерей. Обе девушки были старше Грэма: одна на два, вторая — на три года. Старшую звали Нинель. Она была настоящей юной леди, изящной и воспитанной. Летом она вернулась из храмового пансиона, где провела два года, обучаясь всему, что должна знать и уметь молодая девушка ее круга. Говорил о ней князь без особого энтузиазма, и Грэм сразу представил себе этакую чопорную зануду. О второй дочери князь рассказывал с гораздо большей теплотой. Звали ее Гата, и норов ее больше подошел бы дворовому мальчишке, чем молоденькой княжне. Ее тоже пытались отправить в храм, но ничего из этого не вышло. Через полгода ее со скандалом оттуда выставили за поведение, недостойное юной девушки. «Вашей дочери следовало бы родиться мужчиной!» — в отчаянии заявила старшая наставница. От Гатиных выходок стонали и воспитанницы, и настоятельницы. В конце концов, сочли за благо отправить ее домой, и Гата первая обрадовалась этому решению. Теперь она жила дома и стала совсем неуправляемой: целыми днями носилась по холмам и лесам на своем жеребце, а за книги или вышивальные пяльцы ее было не засадить.

Жила в доме еще одна женщина, престарелая княгиня Катрина Соло, мать князя. Она была больна, немощна и почти не выходила из своей комнаты. От нее неприятностей Грэм ожидал на порядок меньше, чем от всех остальных. Князь, однако, утверждал, что она добрейшая женщина. Но, если верить его словам, все его родные были святыми, готовыми с распростертыми объятиями встретить незаконнорожденного наследника…

На старой княгине заканчивался список членов княжеской семьи. Дальше начинался список слуг, правда, не очень обширный. Он включал в себя нескольких горничных, повариху, что-то вроде экономки, учителей княжон (они, впрочем, не жили постоянно в доме), конюха и еще кого-то по мелочи. Для княжеского дома это было более чем скромно.

По мере приближения к поместью Грэм чувствовал, как в нем понемногу нарастает паника. Его мучили дурные предчувствия, и рассуждения князя его не успокаивали. Нужно быть или очень уверенным в добродетелях своей жены, или просто очень беспечным человеком, чтобы спокойно, без малейшего смущения притащить домой некоего мальчишку и заявить супруге: извини, дорогая, я четырнадцать лет назад согрешил и совершенно случайно на днях узнал, что у меня есть сын от другой женщины. Прошу любить и жаловать. Что ж, что незаконный, я хочу его наследником земель и титула сделать… Дочки все равно не наследуют… Занавес. Реакцию княгини Грэм предпочитал до поры, до времени не представлять даже в общих чертах.

К полудню поля по сторонам дороги снова сменились лесом. Оказалось, однако, что это не лес, а парк, только очень запущенный. Приглядевшись, Грэм все-таки заметил некоторую упорядоченность, точнее, следы ее. Потом он разглядел остатки покосившейся кованой ограды, почти целиком скрытой вьющимися растениями. Парком очень давно никто не занимался, и он зарос настолько безобразно, что по дикости вовсе не уступал окрестным лесам, и уже совершенно непонятно было, как он планировался изначально. Грэм очень удивился, почему это князь, придающий такое большое значение внешнему виду вещей, безобразно запустил собственный парк.

Потом из-за верхушек раскидистых деревьев показалась крыша княжеского дома. Выглядел он несколько странно. Две его боковые башенки казались снятыми с двух разных строений и зачем-то перенесенными сюда. Очень пестро смотрелись и остальные части замка. Казалось, строитель просто брал понравившиеся ему части различных зданий и складывал их, как ребенок — кубики.

Поймав недоуменный взгляд Грэма, князь слегка улыбнулся и пояснил:

— Этот дом строили несколько поколений моих… наших предков. Каждый добавлял что-то свое, только вот я еще руку не приложил. В результате получился этакий монстр от архитектуры. Но внутри довольно уютно, честное слово.

— Мне и снаружи нравится, — серьезно сказал Грэм.

— Надеюсь, что так, — кивнул князь. — Давай-ка заедем с тобой в конюшни. Уверен, мы найдем там Гату. Я хочу, чтобы вы с ней сразу познакомились.

Они обогнули главное здание и через минуту въехали в небольшой внутренний дворик, по периметру которого располагались хозяйственные постройки. Князь остановился около конюшен и спешился. Грэм оставался в седле. Навстречу князю из конюшни вышли двое: мужчина средних лет, в простой коричневой одежде, и высокий гибкий подросток, голубоглазый и смуглый, одетый тоже очень просто. Голову его покрывала довольно уродливая фетровая шапка. Грэм сначала подумал, что этот парнишка — помощник конюха, но потом усомнился. Уж очень нахально он улыбался.

Старший мужчина почтительно приветствовал князя, принял у него поводья и подошел к Грэму, с любопытством на него глядя. Тот ответил мрачным взглядом, спрыгнул на землю и встал рядом с князем. Конюх удалился, ведя за собой обоих коней. Подросток улыбнулся еще нахальнее и сдернул с головы платок, и по плечам его рассыпались белокурые волосы, слишком длинные для парня. Это была девушка. Теперь Грэм понял, что лицом она похожа на князя, не так сильно, как он сам, но сходство было отчетливым.

— Здравствуй, Гата, — обратился к девушке князь и потрепал ее по плечу. — Ты опять болтаешься по конюшням? — в голосе его не слышалось особенного огорчения.

— Здравствуй, папа! А где же мне еще болтаться, как ты выражаешься? Я не могу сидеть дома… Там очень скучно.

Княжна Гата перевела взгляд своих больших голубых глаз на Грэма и принялась беззастенчиво его рассматривать. Грэм сначала смутился, потом вскинул голову и с вызовом взглянул ей в глаза. Она фыркнула.

— Кого это ты привез? — поинтересовалась она без малейшего почтения.

— Это твой брат, Гата, — серьезно сказал князь.

— Бра-ат? — протянула княжна, и еще раз окинула взглядом Грэма с головы до ног. Ему показалось, что сейчас она еще и вокруг его обойдет, чтобы получше рассмотреть. — Откуда же это у меня брат взялся? Да еще и такой взрослый? А, папа? Грехи молодости? Или вы с мамой прятали его где-нибудь?

Грэм вспыхнул.

— Гата, — одернул девушку князь. — Не неси чепухи.

— А что такое? — удивилась княжна. — Я просто пытаюсь выяснить, чему я обязана столь радостным событием. Согласись, не каждый день узнаешь, что у тебя еще и брат есть.

— Его матерью была другая женщина, не твоя мама, — очень спокойно сказал князь. Грэм только дивился его выдержке. Сам он не знал, куда деваться, и, пожалуй, убежал бы, если бы князь не сжимал крепко его плечо.

— Согрешил, значит, — безмятежно улыбнулась Гата. — Незаконный сын? Ну, ну. То-то мама обрадуется. Да не дуйся ты, — повернулась она с дружелюбной и искренней улыбкой к Грэму. — Все в порядке. Я не ожидала от папочки подобного, но, раз уж ты есть, и раз ты здесь — добро пожаловать. Я рада тебя видеть, кто бы там ни была твоя матушка. Хоть один мальчишка появится в доме…

— Моя мать была порядочной женщиной, — не выдержал Грэм.

— А я разве что-то сказала? Мне, например, вообще все равно… Как тебя зовут?

— Грэм.

— Надеюсь, ты не будешь таким занудным, как моя старшая сестричка?

— Хватит болтать, Гата, — прервал ее князь. — Грэм устал, мы ехали несколько дней, и теперь ему нужен отдых. Пойдем в дом.

— Не хочу. Что я там забыла? Опять выслушивать нотации? Я уже побеседовала сегодня с сестричкой, хватит с меня.

— Гата, — князь немного повысил голос, и девушка сразу сникла.

— Хорошо, — покорно сказала она. — Пойдем, — и не удержалась-таки от шпильки: — Боишься один маме на глаза показаться?

Князь ничего не ответил на ехидное замечание дочери, только стиснул зубы. Все-таки предстоящее объяснение не очень-то его радовало.

Они вошли через черный ход в узкий темный коридор. И князь, и Гата чувствовали себя здесь довольно уверено. Как видно, им нередко случалось пользоваться входом для слуг.

За коридор оказался еще один, а из него князь со своими отпрысками попали на просторную кухню, где возилась у плиты немолодая полная женщина. Увидев гостей, она всплеснула руками:

— Господин князь! Когда это вы вернулись? Госпожа Гата! Что же это вы творите, а? Зачем вы сюда попали, я вас спрашиваю?

— Тихо, Укон! — засмеялся князь. — Я вернулся только что и решил пойти коротким путем.

— Почему-то всегда у вас короткий путь проходит через мою кухню, — проворчала Укон. — А уж княжна-то! Вы-то что здесь забыли? Вот пожалуюсь госпоже княгине, посмотрю тогда, как запоете…

— Не ворчи, Укон, — сказал князь.

Еще несколько комнат, коридоров, и вдруг совершенно неожиданно перед ними распахнулись двери большой гостиной. Грэм растеряно закрутил головой. В богатых домах ему бывать не довелось. Гостиная, выдержанная в синих и голубых тонах, произвела на него сильное впечатление. Одна стена представляла собой огромное окно, выходящее на длинную террасу. Вплотную к террасе подступали деревья, и их ветви почти касались резных перил.

Засмотревшись по сторонам, Грэм не сразу заметил двоих женщин, сидящих в креслах рядом со стеной-окном, с рукоделием на коленях. А заметив, он почувствовал, как тело перестает его слушаться и язык немеет от волнения.

Княгине Мирали было около сорока лет. Она сразу поразила Грэма своей красотой: высокая и все еще стройная, с ослепительно белой кожей и темными волнистыми волосами, гладко зачесанными и закрученными на затылке в тяжелый узел, она была достойной парой супругу. Одета она была в строгое, закрытое темно-серое платье, украшенное желтоватыми старинными кружевами. Старшая княжна была очень похожа на мать, даже прическу носила такую же, только ее красоту портили строго поджатые тонкие губы и постное выражение лица. Выглядела она жуткой занудой, и Грэму совсем не понравилась. Впечатления не исправляло даже кокетливое шелковое платье цвета топленого молока.

— Морган! — произнесла княгиня, убирая с колен рукоделие и приподнимаясь. — Ты наконец-то вернулся! Я уже начинала волноваться.

— Пришлось задержаться, — мягко сказал князь, взял ее за плечи и поцеловал в лоб. — Здравствуй, Мираль, здравствуй, Нинель.

Старшая княжна кивнула. Взглядом, который при самой большой фантазии нельзя было назвать дружелюбным, она сверлила Грэма. Тот старался сохранять невозмутимое выражение лица, чувствуя, что нервы уже на пределе. Немного ободряли его дружелюбные взгляды младшей княжны, которая улыбалась ему из кресла, куда уселась, перекинув ноги через подлокотник. В своей простой мужской одежде и в более чем свободной позе чопорной гостиной она смотрелась даже более странно, чем Грэм.

— Кто этот мальчик? — проговорила княгиня своим слабым тихим голосом, заметив наконец Грэма. Тот сумрачно ей поклонился.

— Это мой сын, Мираль, — тихо, но отчетливо ответил князь.

Взгляд старшей княжны стал откровенно враждебным. Гата тихо улыбалась, болтая ногами. Она наслаждалась ситуацией.

— Сын? — переспросила княгиня. Выражение ее лица не предвещало ничего хорошего. Для супруга или для неожиданно появившегося пасынка, было непонятно, но возможно, для них обоих. — Очень интересно.

— Я тебе все объясню, — поспешно сказал князь.

— Очень надеюсь. Но только потом. Сейчас нужно распоряжусь насчет обеда и комнаты для мальчика… Как его зовут, кстати?

— Его зовут Грэм, — ответил князь, видя, что Грэм упрямо сжал губы и не собирается ничего отвечать.

— Прекрасно. Ну что ж, Грэм, пока располагайся здесь. Отдыхай.

С этими словами княгиня томно выплыла из гостиной. За ней, так и не произнеся ни слова, последовала Нинель.

— Боги, как смешно, — произнесла Гата, хихикнув.

Князь бросил на нее свирепый взгляд.

— Не понимаю, что тут смешного. Грэм, садись, отдохни пока.

Грэм осторожно опустился в одно из кресел, на самый краешек. Чувствовал он себя неважно. Ему начинало казаться, что все произошедшее с ним за последние несколько дней — плохой сон, и он надеялся, что скоро проснется и окажется опять в доме Брайана.

— Ты в порядке? — спросил князь, почти падая в кресло напротив. Вид у него был немного виноватый.

— Конечно, сударь, — сдержанно ответил Грэм.

— Я думаю, они просто удивлены.

— Конечно, — повторил Грэм, глядя в сторону.

Гата снова хихикнула.

— Тебе смешинка в рот попала? — сухо осведомился князь.

— Я просто не могу спокойно смотреть на физиономию Нинели, — заливаясь смехом, пояснила Гата. — Нет, правда!

Она так заразительно смеялась, что князь невольно улыбнулся, и даже Грэм не мог сохранять серьезное выражение лица.

— Вот ты уже киснешь, — продолжала Гата, обращаясь к нему, — а я терплю ее почти шестнадцать лет. По-моему, большей зануды, чем Нинель, на свете нет. И кто только захочет взять ее в жены? Вот уж не позавидую ее мужу!

— Подумай лучше о себе! Тебя вообще никто замуж не возьмет, если будешь себя так вести! — предупредил князь.

— Очень надо! Ну, долго мы будем тут сидеть?

— У тебя есть предложения?

— Ха! Еще бы! — просияла девушка. — Например, я бы могла показать Грэму своего сокола!

— Гата, угомонись! — со смехом воскликнул князь. — Ты еще успеешь.

Гата приготовилась возражать, но в комнату вернулась княгиня.

— Обед будет подан через полчаса, — сказала она очень спокойным размеренным голосом. — Гата, будь добра переодеться. Не кривись. Я хочу, чтобы ты хотя бы иногда выглядела прилично. Прошу тебя, поторопись. Грэм, тебе тоже нужно переодеться. Элис проводит тебя в спальню и принесет теплую воду, умоешься с дороги. Морган, тебя это тоже касается.

— Хорошо, — сказал князь и поднялся. — Пойдем, Грэм.

За ними увязалась Гата, неохотно покинувшая свое кресло. Она пристроилась сбоку от Грэма и собралась было засыпать его градом вопросов, но, к его счастью, они вышли в обширный холл, в глубине которого виднелась широкая лестница, ведущая на второй этаж. Там их ждала молодая женщина, одетая как прислуга в богатом доме. Она тут же взяла Грэма под свою опеку, не задавая лишних вопросов, увела его наверх и показала ему спальню.

Вид комнаты произвел на Грэма гнетущее впечатление. Для спальни она была слишком большой. Размеры же кровати привели его в ужас. На ней могли улечься, пожалуй, десять человек, причем как вдоль, так и поперек. Как же на ней спать? задумался Грэм, разглядывая ее.

От переодевания ему открутиться не удалось. Элис приказным тоном велела ему раздеться, заявив, что «эти тряпки» нужно сжечь, и дала ему другую одежду. Грэм умылся и стал одеваться. К счастью, на рубашке рубашка не оказалось ни кружев, ни воланов, чего он втайне боялся, насмотревшись на туалеты князя. Штаны тоже были простого кроя, хотя и сшиты из хорошей замши. Высокие сапоги из мягкой кожи были очень хороши, и очень понравились Грэму, который никогда раньше сапог не носил. Элис тщательно расчесала его волосы и заплела их в косу. Когда, наконец, она подвела его к зеркалу, то он сначала не узнал свое отражение. Разве это он, этот изящный юноша в ослепительно белой рубашке, с гладко убранными волосами? Грэм разглядывал себя, приоткрыв рот от удивления.

— Вот теперь вы выглядите вполне прилично, — удовлетворенно сказала Элис и повела его в столовую.

Там его ожидал сюрприз. Вокруг стола со скучающим видом уже слонялась Гата, которую он не сразу узнал. Она была в платье, с завитыми волосами, и с жемчужным ожерельем на шее. При его появлении она заметно оживилась и, в свою очередь, с веселым удивлением уставилась на него.

— С ума сойти! — сказала она. — Я-то думала, ты совсем дикарь, а ты, гляди-ка, какой! Хорошо Элис постаралась — и впрямь княжич!

— Над тобой тоже кто-то хорошо поработал.

Гата расхохоталась:

— А ты молодец! Ты, главное, не теряйся, и все будет хорошо. Думаю, мы с тобой подружимся. А на Нинель просто внимания не обращай, она всегда такая. Видишь ли, с ее воспитанием в храме перестарались… я это вовремя поняла, и сбежала оттуда. Точнее, — она усмехнулась, — меня выгнали. К счастью.

Вошли князь с княгиней, а за ними — Нинель. Князь выглядел угнетенным, а княгиня — бледноватой. Вероятно, между ними уже произошло объяснение.

Старая княгиня, слава богам, за столом не появилась.

Этот обед был самым кошмарным в жизни Грэма. Среди прекрасно воспитанных новоявленных родственников, с изяществом орудовавших столовыми приборами, он чувствовал себя неотесанным чурбаном. Он никогда в жизни не ел, пользуясь ножом и вилкой, не имел ни малейшего понятия о том, для чего предназначены многочисленные столовые приборы, и как вообще управляться с поданными блюдами. Все его моральные силы уходили на то, чтобы сохранять спокойное выражение лица и не краснеть. Он почти ничего не съел, извинился, сослался на усталость и сбежал в приготовленную для него комнату, где запер дверь, бросился ничком на кровать и предался мрачным размышлениям.