!

Второй день пребывания в отцовском доме начался своеобразно. Открыв глаза, Грэм несколько секунд не мог сообразить, что его разбудило и где он находится. Кровать явно была ему незнакома: огромная, с немыслимым количеством подушек, с пуховым одеялом… Потом до него дошло, что он уже в доме князя. Заодно он сообразил-таки, почему проснулся, и сразу чихнул: что-то щекотало ему нос. Он махнул рукой и приподнялся, услышав хихиканье.

На краю необхватной кровати сидела Гата, снова одетая в мужской костюм и похожая на мальчишку. В руке она крутила травинку, которой и щекотала Грэму нос.

— Ты как сюда попала? — спросил он сиплым со сна голосом. Он сел в кровати и он обнаружил, что полностью одет, и даже сапоги вчера не снял. — Я же запер дверь.

— В комнатах существуют еще и окна, — снова хихикнула Гата.

— Здесь же второй этаж, — Грэм невольно покосился на окно. Оно было открыто, и оттуда тянуло влажной утренней прохладой.

— И что? Ну, ты долго еще спать будешь?

— А что? — спросил Грэм, снова мрачнея. Он вспомнил вчерашний день, и настроение у него начало стремительно портиться.

— Чего сразу нос повесил? — ехидным голосом спросила Гата. — Еще заплачь… как девчонка, честное слово.

— А шла бы ты!..

— Вот, так гораздо лучше. Ну что… братец. Ты, правда, мой брат, на самом деле?..

— Князь… хм… говорит так.

— Ты зовешь отца князем, что ли? Отвыкай. Он страшно этого не любит. Давно он тебя… обнаружил?

— С неделю назад.

— Понятно… Н-да, мой… то есть наш папа — человек стремительных решений. Он что, прямо так сразу тебе и сказал, что ты его сын?

— Угу.

— Это в его духе. Он сначала делает, а потом думает. Если вообще, конечно, думает.

— Мне тоже так показалось, — робко заметил Грэм.

Гата хохотнула.

— Не стесняйся. Папа любит критику. Вот. Где ты жил раньше?

— В Карнелине.

— И значит, все эти годы понятия не имел, что у тебя отец есть?

— Нет.

— Разве мать не рассказывала? И где она теперь? Папа снова ее бросил?

— Моя мать умерла много лет назад, — очень сухо сказал Грэм.

— Извини, — смутилась Гата. — Так ты совсем один был? Как же ты жил?

— По-разному, — отрезал Грэм. — Еще вопросы будут? Если нет, то объяснись, зачем сюда вломилась, да еще и через окно?

— Какой ты невоспитанный… Я хотела, собственно, окрестности тебе показать. Как ты насчет этого?

В замешательстве Грэм еще раз посмотрел за окно. Судя по мутной мгле за ним, было еще очень рано, рассвет только-только занимался.

— Чего косишься? Ты собирался спать до полудня? Уже барских привычек набрался?

Грэм вспыхнул и вскочил на ноги.

— Пойдем.

— То-то же! –обрадовалась Гата и тоже встала. — Только ты дверь отопри сначала, не через окно же обратно лезть. Ночью дождь был, листва мокрая, неохота снова мокнуть. И тс-с-с, тихо, а то все еще спят.

* * *

До завтрака Гата уже успела провести Грэма по дому и по всем хозяйственным пристройкам, в которых она ориентировалась даже лучше, чем слуги. Начала она со своей комнаты, где царил такой разгром, словно здесь не убирались никогда в жизни. Спальня походила на обиталище не юной девушки, но мужчины, помешанном на охоте. На разоренной кровати валялась одежда, исключительно мужская, охотничья и дорожная. В самых неожиданных местах можно было увидеть самые неожиданные предметы: лошадиную сбрую, охотничью перчатку, разнообразное оружие и другие столь же интересные вещи. В углу на шестке сидел сокол с колпачком, надетым на голову, — тот самый, которого Гата хотела показать вчера. Это был ее любимец. Она посадила его на руку, предварительно надев перчатку, осторожно гладила его перышки, и горделиво спрашивала: «Хорош, правда?». Грэм соглашался, гордая птица ему нравилась, хотя он и не понимал, зачем сокола держать в комнате. Гата пообещала, что скоро они вместе поедут на охоту, и тогда она покажет, на что способна ее птичка.

Потом последовали другие комнаты, не такие интересные, как спальня княжны, зато более роскошные. Чувствовалось, впрочем, что их обстановкой занимался человек с большим вкусом. Вчера Грэм видел гостиную и столовую, сейчас же Гата показала ему еще несколько комнат наподобие, но надолго они там не задержались. Комнат в доме оказалось очень много, Грэм сбился со счета.

Мельком показав ему жилые комнаты, Гата прошла в хозяйственные помещения. Миновав несколько дверей, они попали в кухню. Здесь крутилась Укон, растапливая плиту.

— Госпожа Гата! — закричала она. — Опять вы здесь?! И что тут, медом, что ли, намазано?! Да и время-то еще раннее, а вам не спится. И мальчика привели!

— Это мой брат, — лениво сообщила Гата, усевшись на один из стульев и задирая ноги на другой.

— Брат?

— Ну да, брат. Четырнадцать лет не было брата, а теперь будет. Правда, здорово? Ну, что ты смотришь, Укон? Дай лучше чего-нибудь перекусить. Мы с Грэмом хотели немного прогуляться.

— Скоро завтрак, тогда и поедите, — сердито отозвалась Укон. — И пойдете себе гулять.

— Я не хочу завтракать со всеми, — капризно сказала Гата. — Укон, ну дай же хоть пирожок! Я знаю, у тебя есть, — она огляделась по сторонам, увидела на столе блюдо, накрытое чистым полотенцем, и потянулась к нему. Кухарка проворно хлопнула ее по ладони.

— И не думайте! Хватит вам кусочничать. Пора бы вам вспомнить, что вы княжна. А то ходите, словно мальчишка, простолюдин какой-нибудь. Стыдно! И снимите ноги со стула!

— Какая ты зануда, — грустно сказала Гата. — Пойдем, Грэм.

Во дворе она снова оживилась, а в конюшнях совсем повеселела. В списке ее привязанностей лошади стояли на втором месте после сокола. Она немного поболтала с конюхом, а потом пошла обходить всех лошадей, подолгу беседуя с ними, и угощая каждую кусочком сахара. Тут же принялась знакомить Грэма с ними, описывая их характер и нрав.

К завтраку все же пришлось вернуться в дом. Гата шла в столовую, как на собственные похороны. Грэму было не намного веселее, и он, оживившись во время прогулки с княжной, снова замкнулся в себе.

Князь в это утро был не в духе. Наверное, он успел рассказать супруге все, и на его голову обрушилась настоящая буря. Выглядел он так, словно всю ночь не спал. Он устало улыбнулся Грэму, спросил, как у него дела. Услышав: «Все в порядке, господин», — встретился глазами с младшей дочерью, улыбнулся еще более устало и сказал: «Вот и хорошо, осваивайся. Гата, я думаю, тебе все покажет». После чего он попытался потрепать Грэма по волосам, но тот опять увернулся. Князь посмотрел на него недоуменно и даже обиженно, и Грэм почти пожалел о своем поступке.

Княгиня выразила удовольствие по поводу присутствия младшей дочки на семейной трапезе, а Грэму не сказала ни слова, только отстранено кивнула. Вероятно, она еще не решила, как вести себя с почти взрослым пасынком. Старшая же княжна прошла мимо Грэма, как мимо пустого места, не поздоровавшись и не удостоив его взглядом. Если вдруг случайно во время завтрака ее взгляд падал на новоявленного брата, ее лицо принимало такое выражение, что у Грэма кусок застревал в горле. Никогда в жизни он еще не чувствовал такого унижения. Все это князь видел, сидел мрачный и пытался поймать взгляд Грэма. Но тот на него не смотрел в тарелку и размышлял, что же теперь делать. Мириться с таким обращением ему было тошно. А надежда, что все еще наладится, тускнела с каждой минутой.

* * *

Всю последующую неделю Грэм провел в обществе Гаты, которая искренне радовалась его появлению в доме. В семье она была как неродная. С матерью она постоянно пререкалась, а над сестрой подшучивала, иногда довольно зло. Ласкова она была только с отцом и со слугами.

В первые же дни Грэм облазил весь парк и обнаружил в нем несколько весьма приятных мест, где можно было неплохо уединиться, в том числе — прекрасный искусственный пруд, заросший камышом. Вода в нем была очень странная, серебристая и непрозрачная, и больше всего походила на ртуть. Гата утверждала, что это самое лучшее место в парке. Вообще она предпочитала находиться где угодно, только не дома с матерью и сестрой. Она часами могла просиживать на кухне, болтая с Укон и таская у нее с противня пирожки и булочки. Она хихикала в комнатах горничных с Элис и другими служанками. Запросто болтала с конюхом, получая ласковые оплеухи за дерзость. Слуги ее любили, а поскольку теперь с ней все время был Грэм, они привечали и его. Да и по поведению и по духу он был гораздо ближе к ним, чем к своим новоприобретенным родственникам.

Самым же любимым местом Гаты были конюшни, где она могла проводить целые дни, пока ее не выгонял конюх или не вытаскивал буквально за уши отец. С лошадьми она обращаться умела, и занятие это любила. Не меньше она любила и скакать на них верхом по лесам и полям, иногда — со своим соколом. Раньше она чаще уезжала на конные прогулки одна, изредка с отцом, теперь же с ней ездил Грэм. Всадницей Гата была отчаянной, при этом дикие скачки сопровождались не менее дикими воплями.

Занятия Гаты вообще отличались редким разнообразием. Она могла с утра уехать на рыбалку к какому-нибудь озеру и просидеть там до ночи, а то и до следующего утра. Она разъезжала по близлежащим деревням и ночи напролет могла гулять с тамошней молодежью, совершенно забывая о разнице в положении. Деревенские парни тоже про это забывали, глядя на нее восхищенными глазами. Особенно восхищенные глаза были у одного из них, сына деревенского кузнеца, высокого красивого малого лет двадцати. Шансов у бедного деревенского парня никаких не было, хотя Гата относилась к нему неплохо и была с ним даже ласкова, и он это понимал. Грэму было его дико жалко. Отец парня тоже хорошо понимал ситуацию и лупил его нещадно всем, что попадало под руку, чтобы выкинул дурь из головы и не пялил глаза на знатную девушку.

Кое-кто из деревенских приятелей Гаты пробовал дразнить Грэма ублюдком, но он их всех отловил по одному и отлупил жестоко, как принято было среди уличной шпаны. После этого деревенские ребята его зауважали и дразнить перестали. Иногда Грэм даже думал, что гораздо лучше ему было бы жить где-нибудь в деревне, а не в княжеском доме. Останавливало одно: он никогда крестьянским трудом не занимался, и вряд ли сумел бы. Тогда он стал все реже заглядывать домой и даже есть норовил на кухне, со слугами. Загнать же домой Гату, особенно на уроки, которые давал ее сестре приходящий учитель, было почти невозможно. Сначала следовало отыскать ее, а мало кто знал, где она находится в данный момент. Княгиню поведение младшей дочери выводило из себя, и она в те редкие моменты, когда, наконец, видела Гату, читала ей длинные нотации воспитательного характера, ставя в пример старшую сестру и напоминая ей, что она все-таки — княжна. На Гату ее выговоры не производили ни малейшего впечатления, и она ничего не меняла в своих привычках. Князь ее не упрекал, ему даже нравился неуправляемый характер дочери. Он постоянно жалел вслух, что она родилась не мальчишкой. Немного утешало его лишь то, что объявившийся сын оказался таким же шальным, как и любимая младшая дочь, и что оба его младших отпрыска пришлись друг другу по нраву и хулиганили вместе.

Но вольная жизнь быстро закончилась. Князь решил, что Грэм достаточно освоился, и пора приступать к делам. Под делами подразумевалось образование юного княжича. Для него пригласили еще одного учителя, помимо того, что ходил заниматься с Нинелью и с Гатой. И вместо того, чтобы вольной птицей носиться по полям и лесам, Грэм вынужден был сидеть в классе за книгами. Учили его чтению и письму, математике, истории, философии, поэзии, и — самое главное! — хорошим манерам. Нетерпеливый, порывистый характер Грэма снова дал о себе знать, при каждой неудаче он начинал злиться и ругаться. Науки ему не нравились, особенно философия, в которой он не понимал ни слова. На уроках он большую часть времени смотрел за окно, а не в книгу, вспоминая, как хорошо было на воле с Гатой. Впрочем, погода скоро испортилась, и он лишился и этого маленького удовольствия. Да и Гате стало неинтересно гулять одной по холоду, и она слонялась по дому, огрызаясь на замечания матери и доводя своего учителя просто до белого каления.

И из этого положения нашелся выход: Гата и Грэм начали вместе сбегать с уроков и прятаться в хозяйственных пристройках, а потом уходили на кухню и сидели там, путаясь под руками у Укон. Та ворчала, но не гоняла их, и иногда даже подсовывала что-нибудь вкусненькое. В кухне Грэм он чувствовал себя уютно. В доме же вокруг него сгустилась нехорошая атмосфера. Княгиня очевидно его невзлюбила, особенно после того, как князь официально объявил о своем намерении сделать его наследником титула и состояния. Она не вела себя как злая мачеха из сказок, но едва разговаривала с Грэмом, и в этих редких случаях просто замораживала своим голосом и тоном. Вроде и особого презрения в ее голосе не было, но Грэму каждый раз хотелось оказаться на краю света, подальше от княгини; уши у него горели от непонятного стыда. Казалось, он разговаривает с ледяной фигурой, высеченной из айсберга, и он начинал дерзить, задирая подбородок. Такое поведение раздражало княгиню еще сильнее. С каждым разом ее голос становился все холоднее и холоднее, Грэму уже казалось, что скоро она начнет покрываться инеем, и он старался не попадаться ей на глаза.

Нинель, в отличие от матери, не скрывала презрительного отношения к незаконнорожденному брату, и никогда не упускала случая это показать. Грэму казалось, что она его ненавидит, и он сам возненавидел ее. Ни разу он не смог промолчать в ответ на ее язвительные реплики, всегда огрызался и дерзил. Несколько раз он доводил Нинель до такого состояния, что она теряла все свое самообладание, начинала кричать и называла его бастардом и ублюдком, не зная оскорблений страшнее. Если при этих «беседах» присутствовала Гата, она никогда не оставалась в стороне, начиная заступаться за брата, и скандал разрастался до безобразных размеров. Обычно все кончалось вмешательством князя, который успокаивал и разгонял их.

Неприятность вышла и со старой княгиней. Теперь, когда он почти все время проводил дома, он не мог по-прежнему избегать ее. Княгиня, столкнувшись с ним, захотела узнать, что за мальчик появился в доме. Грэм попытался все объяснить сам, но закончилось все это немалым потрясением для старушки. Она потребовала объяснений у невестки и князя. Княгиня Мираль ей все охотно пояснила, сопроводив рассказ ядовитыми комментариями. Старая княгиня так разволновалась, что на неделю слегла в постель.

Князю тошно было видеть пренебрежение, которым щедро одаривают его сына княгиня и Нинель, и ему не нравилась обстановка, сложившаяся в доме. Грэм ожидал, что со дня на день у него лопнет терпение, и он, чтобы сохранить мир, велит сыну проваливать из дома куда глаза глядят. Но он плохо знал князя. Тот не только не попросил его покинуть поместье, но с каждым днем, наоборот, все больше и больше привязывался к нему и проявлял все больше внимания. У него начали портиться отношения с женой и дочерью, но он делал вид, что все в порядке. Чтобы проводить с Грэмом больше времени, князь даже сам пожелал обучать его искусству боя на мечах, и некоторым наукам. И всю зиму Грэм провел в обществе отца. Учителем князь был превосходный. Обладая железным терпение, он спокойно сносил обычные для Грэма вспышки злости. Впрочем, теперь они стали реже, поскольку Грэм помешался на фехтовании и готов был целыми днями не вылезать из тренировочного зала. Он влюбился в танцы с мечами и думал, что никогда ничего прекраснее не видел.

Князь обращался со своими двумя мечами просто виртуозно. Несмотря на свой возраст, — а ему было уже сорок пять, — он оставался гибким и грациозным, в его поджаром теле не было ни грамма лишнего веса. Телосложением худощавый Грэм, как и лицом, пошел в отца; ловкости ему тоже было не занимать, только частенько подводила сломанная нога. Грэм так и не перестал полностью хромать, а в плохую погоду и после больших физических нагрузок нога начинала немилосердно болеть. Скоро Грэм уже прекрасно владел мечом, но князь и Гата — тоже большая любительница фехтования — частенько загоняли его в угол. Он не мог двигаться так быстро, как было нужно, и страшно на себя злился. Сжав зубы, он учился не замечать боль, и дело пошло лучше. К исходу зимы Грэм уже без особого напряжения справлялся с Гатой, хотя против князя выстоять еще не мог.

Вечера князь проводил в своем кабинете, среди хозяйственных книг. Управляющего он не держал. Часто в поисках более дружелюбной компании чем Нинель или княгиня, Грэм приходил к нему, и князь не скрывал радость. Князь сидел над бумагами, Грэм устраивался в большом кресле перед камином, задумавшись, и оба были вполне довольны молчаливым обществом друг друга. Сначала они изредка обменивались короткими репликами, потом князь начал незаметно, понемногу, вводить Грэма в дела, как бы невзначай прося помочь ему в чем-либо. Тот не отказывался. Со временем все чаще обмен деловыми замечаниями перерастал в пространные беседы на самые разные темы. Грэм слушал князя с возрастающей жадностью, полюбив звук его голоса, полюбив его самого и простив ему смерть матери. Невольно он даже стал копировать манеры князя, его интонации, выражение лица. Он стал читать книги, которые рекомендовал князь, ему нравились те же вина и блюда. Князь все замечал, но помалкивал, затаив радость глубоко в сердце. Он уже понял, как нужно обращаться с Грэмом, чтобы не оттолкнуть его от себя.

Несмотря на возросшую близость, называть князя отцом Грэм все еще не мог. Но и говорить князю «сударь» или «господин» ему тоже стало неловко, и он старался избегать такого рода обращений, все еще называя князя на «вы».

Так и прошла зима — в уроках, занятиях с оружием, вечерних беседах в кабинете с князем, посиделках с Гатой на кухне, в стычках с Нинелью и пикировках с княгиней. Ненависть между Грэмом и старшей княжной становилась все более явной, и наконец он начал прятаться от нее, чтобы не оказаться с ней наедине. Нинель раздражала его так, что он боялся когда-нибудь потерять над собой контроль и сорваться.

Совсем плохо стало, когда князь переписал завещание в пользу сына. После его смерти к Грэм должен был унаследовать титул, земли и состояние, за исключением того, что было назначено в приданое княжнам. Сумма же приданого, хотя и весьма значительная, терялась на фоне неимоверных размеров наследства, свалившегося Грэму на голову. Отдельно был прописан пункт о втором, малом поместье, которое Грэм должен был получить по достижении шестнадцатилетия. Этим князь думал оградить сына от дальнейших нападок со стороны княгини и Нинели, но просчитался. Поместье это, как потом узнал Грэм, раньше было назначено в приданое для Нинели. Вместо него князь назначил дочери большую сумму в золоте, но родных его это отнюдь не смягчило.

Грэму было не по себе оттого, как князь обошелся с дочерьми. Гата, правда, расстроенной не выглядела, но это только пока. Потом, когда дело дойдет до свадьбы, она может пожалеть, что не принесла мужу приданого побогаче. Но сделать уже ничего было нельзя.

На несколько дней Грэм заперся в комнате и попытался осознать себя наследником огромного состояния. Было ему очень нехорошо. Из самовольного заточения его едва ли не силой вытащил князь и беспощадно объявил, что пора княжичу начинать выезжать в свет.

К этому времени Грэм стал уже воспитанным, изящным и со вкусом одетым юношей, с невозмутимым лицом и холодноватым, спокойным взглядом. В его образовании зияли еще огромные пробелы, но он научился их скрывать. Оказалось, это не очень сложно, главное, как он уяснил для себя, поменьше разговаривать. Из-за молчаливости и холодного взгляда он мог показаться высокомерным и надменным, а на самом деле, просто жутко смущался и изо всех сил пытался этого не показать.

Первый раз попав в многочисленное общество высокородных нобилей, приятелей и друзей отца, Грэм с трудом сохранял спокойствие. На него смотрели как на диковинку, только что не подходили поближе, чтобы пощупать. По отношению к нему эти люди вели себя не очень-то воспитанно, они шептались за его спиной и почти тыкали в него пальцами. Он раздражался, и когда к нему подходил какой-нибудь разряженный в пух и прах тип и заводил вежливую беседу, едва удерживался от грубости, потому что буквально минуту назад этот же тип бессовестно глазел на него и шептался с какой-то дамой. Оскорблений, впрочем, он в свой адрес не слышал. Его историю сочли скорее забавной, чем неприличной, и все в один голос поздравляли князя с нежданным-негаданным появлением наследника.

Шло время. К лету Грэма уже успели утомить приемы, охоты и балы, но избежать участия во всех этих светских мероприятиях не было никакой возможности. Положение обязывало. Как и ему, Гате приходилось тоже выезжать в свет, и она отчаянно скучала. Лишь на охоту она ездила с большим удовольствием. Грэм без особого удивления узнал, что в своем кругу она считается лучшей охотницей, причем не только среди женщин.

Постепенно Грэму стало все равно, какое впечатление он производит. Он поставил себя так, что очень скоро прослыл жутким гордецом, дерзким и острым на язык, что вовсе не мешало барышням моложе пятнадцати лет таять при его появлении. Это, в свою очередь, поставило в интересное положение родителей этих барышень. С одной стороны, они считали юного княжича высокмерным выскочкой, с другой же, они не могли не принимать во внимание очень большое количество нулей в сумме его предполагаемого наследства. Матримониальные планы, которые строились вокруг особы Грэма, очень его развлекали. Ложной скромностью он не страдал; знал, какое впечатление производит на молоденьких девочек его необычная внешность, и с тем большим удовольствием отшивал одну юную дворяночку за другой, доводя бедняжек до слез своей язвительностью. Князь попытался было поставить его на место, но Грэм вошел во вкус. Он бросал вызов всему свету.

Однако в возрасте пятнадцати с половиной лет он вдруг осознал, что становится жуткой сволочью, и если так пойдет дальше, то превратится в человека такого типа, какой он сам больше всего ненавидел. Пора было остановиться, иначе он перестал бы уважать себя. Взять себя в руки после года абсолютной свободы оказалось тяжеловато, и для начала он сам поместил себя под домашний арест и перестал ездить на приемы. Он засел в отцовской библиотеке, чем жутко удивил князя и учителя, знающих о его нелюбви к чтению. Но он сам счел, что книги — единственная альтернатива его настоящим занятиям. Единственное, что сможет удержать его от превращения в окончательного хама. В библиотеке не было людей, которым можно нагрубить, а были одни только молчаливые книги.

Полгода Грэм просидел в библиотеке безвылазно. Он читал книги одну за другой, и думал, как ему теперь жить дальше и как себя вести. Если он собирается и дальше оставаться в княжеском доме, ему придется принять роль богатого наследника. Значит, общества нобилей не избежать, а там его опять понесет. Да и в доме атмосфера становилась уже совсем нехорошей, даже княгиня начала открыто выказывать неприязнь. Грэм почти чувствовал, как начинает задыхаться, стоит ему только выйти из библиотеки или войти в дверь, вернувшись прогулки.

До шестнадцатилетия его оставалось совсем недолго, когда Нинель надумала выходить замуж. В дом частенько захаживал ее жених, которому была известна история с неожиданно появившимся княжичем и уплывшим из рук Нинели приданым. Пылкой любви вследствие этого Грэм у него не вызывал, и женишок при любой встрече начинал задирать княжича. Грэм, хотя и дал себе слово больше не хамить, с этим юношей вежливым быть не мог, хоть режь его на куски. Оскорбления в свой адрес он еще смог бы снести, но когда начинали называть самыми неприличными словами его мать, он зверел. Очень быстро юноши довели друг друга до такой степени раздражения, что в один прекрасный день сошлись на мечах прямо в большой зале замка. На шум прибежала Нинель, перепугалась и бросилась за отцом. Тот немедля пришел и только с трудом сумел разнять разъяренных юношей, успевших уже немного порезать друг друга. У Грэма на левой руке красовалась глубокая кровоточащая царапина, а жених Нинели был ранен в бедро. К счастью, легко.

В первый и единственный князь устроил Грэму нагоняй, после чего перевязал рану и отправил его в комнату, чтобы он хорошенько подумал над своим поведением. Грэм честно думал весь оставшийся день, потом всю ночь и весь следующий день, а на следующую ночь, решив, что хватит с него унижений, ушел в чем был, не думая о надвигающейся зиме. Из вещей он взял только оружие. Прощаться он ни с кем не стал, даже с князем, хотя сердце мучительно сжималось. Ночью Грэм выбрался в окно своей комнаты, и к утру покинул владения князя. Измученный быстрой ходьбой, он свалился без сил на опушке осеннего леса, прямо на мерзлую траву, покрытую инеем. И долго лежал на спине, пытаясь отдышаться и глотая неудержимо текущие по лицу слезы, которые даже не старался утереть.