-9-

В день королевской свадьбы пошел первый снег. Медленно и как бы неохотно падали с неба легкие белые хлопья, похожие на облетающие с деревьев лепестки яблонь или вишен. Это было очень красиво. Альберт любовался снегом и думал, что император не иначе как обладает даром предвидения: он хотел, чтобы свадьба его состоялась до того, как выпадет снег, и вот как подгадал.

Император тоже, казалось, любовался снегом, но о чем он думал, не знал никто, кроме него самого. Снежинки ложились на его парадный плащ, отороченный драгоценным мехом, на непокрытые волосы, и не таяли. Вопреки сложившимся традициям, он пожелал отправиться в храм Травии на церемонию бракосочетания верхами, а не в экипаже. Глава магической гильдии господин Тармил единственный рискнул указать ему на то, что не годится пренебрегать традициями в такой день, но император изволил лишь тяжело взглянуть на него, чуть шевельнув рыжими бровями, и промолчал. В день своей свадьбы император был — камень или, если угодно, бронзовая статуя, и в лице его было столько же чувства, сколько полагалось иметь этим предметам. Можно было подумать, что отправляется он на похороны, а не на торжественную церемонию, на которой, между прочим, настоял сам.

Королевну Туве Альберт видел лишь мельком, в минуту, когда она садилась в парадный экипаж. Была она еще очень бледна и худа, под глазами залегли тени, которые не могли скрыть никакие женские ухищрения. На королевне было нежно-голубое платье, расшитое драгоценными камнями и мехом, а дополняли его украшения из белого золота, старинной работы. Альберт никогда ранее не видел эти даже на вид тяжелые украшения ни на ком из членов королевской семьи. Любопытно, подумал Альберт, откуда император взял их? Неужто разворошил шкатулку с семейными драгоценностями августейшей матушки? С него станется.

Кстати говоря, сама августейшая матушка, принцесса Алмейда, на торжество прибыть не соизволила. Данную ею клятву не снимать траур, который она вот уже восемь лет носила по Люкке, она свято чтила. А траур, по ее мнению, никак не сочетался с торжествами, пусть даже посвященными женитьбе сына. Сына, к которому она и сама не знала, как относиться. Вокруг обстоятельств гибели Люкки до сих продолжали множиться слухи и домыслы. Насколько они правдивы, мог сказать один только Эмиль, но не спрашивать же его? Принцесса Алмейда слухам и верила, и не верила одновременно. Поверить было страшно, а не поверить… слишком эти слухи походили на правду, чтобы не верить им. Поэтому, чтобы лишний раз не тревожить сердце, принцесса Алмейда осталась в загородном дворце. Она прекрасно знала, как будет истолковано ее отсутствие на свадьбе сына-императора, но лучше уж так, чем мучиться, глядя на него и думая, что по вине младшего сына она лишилась сына старшего.

С ней остался и супруг ее, принц-консорт Эдмонд, у которого было еще меньше желания, чем у принцессы, видеть сына.

Зато госпожа Карлота, сестра императора и супруга дюка Шлисса, блистала среди гостей. Зная о ее несносном нраве не понаслышке, Альберт все же не мог не восхищаться ею. Возможно, в ней было слишком много земного, плотского, но именно это земное придавало ей ту необычайную величественную женственность и поразительное жизнелюбие, против которых было трудно устоять любому мужчине. Карлота была очень крупной женщиной, но это ее вовсе не портило, а только придавало значительности. И еще она была очень похожа на брата: та же алебастрово белая кожа с бледными веснушками, соломенные волосы, мягкие полные губы, крупные и правильные черты лица. Альберта всегда удивляло, почему при всей этой внешней схожести и даже схожести характеров, Барден и Карлота терпеть друг друга не могут. Ему довелось несколько раз присутствовать при их «семейных» беседах. При виде брата из глаз дюкессы начинали сыпаться зеленые искры, а лицо императора через несколько минут разговора наливалось кровью.

И зная об их взаимной неприязни, Альберт удивлялся, что дюкесса Карлота вообще явилась на свадьбу императора.

От непогоды она, как и другие дамы, укрылась в изящном экипаже, запряженном парой серых коней. Вообще в процессии, которая готовилась отправиться от дворца в главный эдесский храм Травии, преобладали экипажи. Лишь несколько мужчин намеревались ехать верхами. Среди них был сам император, его адъютанты, дюк Энгас и еще несколько старших офицеров, приближенных к императору и прошедших с ним множество сражений, а также огонь и воду. Среди них не было ни одного служителя Двенадцати, в том числе и Тармила — священнослужители и эдесские гильдмастеры должны были ожидать жениха и невесту в храме.

— Может быть, — вполголоса проговорил Вернер, подъехав поближе к Альберту, — может быть он хоть после свадьбы немного посидит дома? Мне так надоели эти бесконечные разъезды, ты представить себе не можешь. Сидишь тут и в ус не дуешь, а меня он совершенно заездил. Клянусь Прайосом, последние дни он обращается со мной хуже, чем с собакой! Не пойму, с чего он на меня взъелся. Я уж и в отпуск просился на пару дней, думал домой, к родителям, заглянуть — так что ты думаешь, не отпустил… И не мечтай, говорит, ты мне нужен.

Альберт внимательно взглянул на него. Вид у Вернера и впрямь был не особо цветущий. Не в привычках Бардена было нежничать с подданными, но сейчас он, похоже, превзошел себя. Что-то странное с ним творилось. Если уж ему кто-то был не по душе, он просто избавлялся от этого человека, но не изводил его.

— И смотрит на меня временами так страшно, — продолжал Вернер тихо, чтобы Барден его не услышал. — Смотрит и молчит, а глаза мерцают, как у кошки, и взгляд нехороший. И что ему надо, не пойму. Я же весь перед ним, как на ладони! Он меня насквозь видит. Если я ему чем-то не угодил, так и сказал бы прямо… зачем душу из меня тянуть?

Вернер был не на шутку взволнован и расстроен. Он был предан императору душой и телом, и не мог понять, чем не угодил императору, что тот к нему так переменился. И ведь Барден должен был знать, что Вернер чист перед ним — кто лучше него умел читать в душах, сердцах и мыслях людей?

— Крепись, — проговорил Альберт тихо. — Я думаю, скоро что-нибудь должно перемениться. Он вообще смурной какой-то в последнее время, особенно после того, что… кхм… случилось с принцессой Туве. Как будто душа у него не на месте, что ли.

Вернер вдруг кашлянул и перевел взгляд за спину Альберта. Тот замолк и обернулся — к ним подъезжал Барден.

— Интриги плетете? — спросил он без улыбки.

— Мы, ваше величество, делимся друг с другом впечатлениями от первого снега, — не моргнув глазом, ответил Альберт.

— И как впечатления?

— Чудесные, ваше величество.

— Ну-ну. Вы вполне можете продолжать обмениваться впечатлениями на ходу. Мы выезжаем.

С этими словами он отъехал в сторону. Адъютанты переглянулись.

— Видишь? — спросил Вернер. — И вот так всегда в последнее время.

Альберт сочувственно сжал ему плечо и повторил:

— Крепись.

Больше ничего он добавить не мог.

Храм Травии на центральной площади Эдеса изнутри и снаружи был убран белыми, тяжелыми, прозрачно-восковыми незнакомыми цветами. Настолько неожиданно было видеть эти цветы в конце октября, что Альберт присвистнул. Огромная их масса была не иначе как доставлена накануне из южных стран, больше им неоткуда было взяться. И стоила эта доставка, наверное, немалых денег и немалых усилий, потраченных на создание магических порталов — иначе не довезти было растения свежими, — но император приказал не скупиться.

В холодном воздухе разливался тонкий, едва уловимый, горьковатый аромат. Альберт зажмурился и потянул носом. На мгновение его окатила волна жаркого воздуха, и он представил себе, какой силы запах источают эти нездешние цветы у себя на родине.

Император спешился, — толпа восторженным ревом приветствовала каждое его действие, — и подошел к первому в веренице экипажей, чтобы помочь своей невесте выйти из него. На собравшихся на площади людей он не смотрел и, вероятно, даже не слышал поднятого ими шума — если только возможно такой шум не слышать. Туве, придерживая одной рукой подол своего свадебного платья, ступила на занесенные тонким снежным покрывалом камни площади. Руку императора она все-таки приняла, хотя сначала Альберту показалось, что она проигнорирует его, как делала всегда.

Первое, что она увидела, выйдя из экипажа — были цветочные гирлянды, обвившие стены храма. Она так и застыла на месте, а плотно сомкнутые губы ее дрогнули и чуть раздвинулись. Ничего подобного она в жизни никогда не видела, и зрелище холодных белых цветов, тихо умирающих под снегом, не могло на нее не подействовать.

Ей, наверное, было зябко стоять на снегу в тоненьких атласных туфельках, и император понял это. Альберт увидел то, чего никогда еще не видел: император подхватил Туве на руки и так направился к входу в храм, где его уже ждал верховная священнослужительница Травии, полная пожилая женщина. Туве была высокого роста, но совсем тоненькая, как девочка, и император нес ее без всякого усилия.

Толпа бесновалась.

Так, с невестой на руках, император вошел в храм Травии.

Год назад Альберту довелось присутствовать на свадебной церемонии, когда выходила замуж его младшая сестра, и потому ничего нового и интересного он не увидел и не услышал. Сам обряд был довольно утомителен; от молитв и бесконечных протяжных песнопений тянуло в сон; в храме было душно из-за большого количества присутствующих гостей. Хуже всего, вероятно, приходилось жениху и невесте: значительную часть обряда они вынуждены были простоять на коленях перед алтарем богини. И хоть пол перед алтарем был покрыт ковровой дорожкой, едва ли он стал от этого намного мягче и теплее.

— Император на коленях, — прошептал над ухом у Альберта хорошо знакомый голос. Альберт обернулся и увидел господина Тармила, неслышно подобравшегося к нему и притаившегося у него за спиной. Гильдмастер магов был облачен в торжественное широченное одеяние из мерцающего синего шелка, его черные седеющие волосы были гладко зачесаны назад. Ехидная улыбка змеилась на губах и морщила шрам на правой щеке. — Прелюбопытное зрелище. Нечасто такое увидишь, не правда ли, господин адъютант?

— Да нет, нечто подобное я уже, кажется, видел, — в тон ему отозвался Альберт. — Лет этак восемь назад, на коронации.

— Вы тогда, должно быть, были совсем ребенком?

— Мне было тринадцать, — с достоинством ответил Альберт. — И я все прекрасно помню.

— Да… — с непонятной мечтательностью протянул Тармил. — Пышная была церемония. И богатый год — две коронации подряд, одна за другой, с промежутком в полгода… Вы были на коронации Люкки, юноша?..

Альберт покачал головой. Ему вдруг представилось, как Барден, совсем юный, стоит в толпе гостей в храме Прайоса и не отрываясь смотрит на коленопреклоненного перед алтарем брата… Говорили, будто ненависть между братьями была сильнее, чем ненависть между Барденом и Карлотой. Альберт пытался понять, как это может быть. Со своим старшим братом Альберт иногда ссорился, иногда — в детстве — они даже дрались, но — ненавидеть друг друга? Это было дико. И уж тем более дико подумать о том, чтобы… своими руками… родного брата… Альберт поспешно оборвал мысль и даже украдкой огляделся по сторонам — не подслушал ли кто.

— Не вертитесь, господин адъютант, неприлично, — снова зашептал у него над ухом голос Тармила. — Такая торжественная минута, а вы…

Минута и впрямь была торжественная, и может быть, именно вследствие этого ощущения торжественности движения Туве, и без того наполненные внутренним напряжением, стали совсем уж скованными и неживыми. Вся задеревенев, она стояла перед алтарем, приклонив колена, и не смотрела ни на императора, ни на жрицу Травии. Взгляд ее был устремлен на барельеф с ликом Богини. Две женщины смотрели в глаза друг другу и, вероятно, вели молчаливый разговор. Альберт подумал, что северная королевна упрекает богиню, которую называют Хранительницей Семьи и Дома, за то, что она позволила совершиться этому браку.

Их храма император вышел так же, как вошел туда — держа на руках Туве. Он был не слишком похож на счастливого молодого супруга; лицо его было серьезно и сосредоточено, а шагал он так решительно, как будто вел войско в сражение. Заждавшиеся на площади люди, которых не впустили в храм — да они там все и поместились бы, — встретили его появление восторженными выкриками. Простолюдинам не было дела ни до политических игр, ни до династических соображений; им хватало того, что новая их королева молода и, кажется, хороша собой (некоторые, правда, находили ее слишком бледной и тощей).

Молодую супругу император посадил в седло перед собой, обхватил ее своими огромными руками, и так, вдвоем в одном седле, они двинулись с площади к дворцу. В его объятиях Туве выглядела маленькой и хрупкой, как ребенок, но спину держала прямо, насколько это было возможно, и отнюдь не пыталась найти опору в своем супруге.