Коронация Люкки

Облачение в парадное платье было для Эмиля настоящей пыткой. С утра пораньше, еще до рассвета, к нему явился присланный сенешалем слуга, без чьей помощи Эмиль едва ли справился бы. Слуга принес с собой нарядное платье и немедленно приступил к облачению в него принца.

Через час Эмиль стоял перед большим зеркалом в гардеробной и придирчиво рассматривал свое отражение.

Зрелище оказалось неожиданно впечатляющим. Глядя на меня, подумал Эмиль не без удовольствия, ни один человек не усомнится, что в моих жилах течет самая благородная в королевстве кровь.

Прямые соломенные волосы были гладко зачесаны назад, и на месте их удерживал тонкий кованый золотой венец. Под стать венцу был и парадный нагрудник, разукрашенный позолотой и цветной эмалью. В битву в таком не пойдешь, а покрасоваться на дворцовом приеме — в самый раз. Тяжелый черный, переливающийся шелковыми розблесками плащ ощутимо давил на плечи и мел складками пол. Жесткая ткань, застежка в виде мертвой головы у горла… Кому пришло в голову взять символом королевской власти череп?..

К такому плащу положен оруженосец, подумал Эмиль с усмешкой, оставляя мысли о черепе в стороне. Или, вернее, плащеносец, чтобы таскать за мной его полы… Однако, как во всем этом ходить?

Для пробы он прошелся по комнате, и приятное впечатление от собственного зеркального отражения стерлось без следа. Притаившийся в уголке слуга настороженно следил за ним; пребывание в одном пространстве с принцем пугало его до нервной дрожи.

Тяжесть плаща на плечах буквально пригибала Эмиля к земле, он норовил запутаться в глухо и нервно звякающих шпорах, а неудобный парадный меч при каждом шаге бил по бедру. Не было никакой возможности придержать его за рукоять, ибо в нее были вставлены драгоценные камни, которые больно врезались в ладонь и царапали пальцы даже сквозь перчатки. О—хо—хо, тоскливо подумал Эмиль, уж лучше бы настоящие боевые доспехи! Вид у меня, конечно, был бы не таким блестящим, но я хотя бы чувствовал себя человеком! А так я похож на наряженную куклу.

Впрочем, тут же злорадно добавил он про себя, Люкке приходится еще солоней. Золота на нем напялено на порядок больше. Я уж не говорю про женщин с их драгоценностями и высокими прическами…

— Ваш конь, ваше величество, — осмелился подать голос слуга, — оседлан и ждет вас перед домом.

— А конь господина Тармила?

— Господин маг отбыл во дворец около часа назад…

Ну, вот еще сюрприз. Придется мне, мрачно подумал Эмиль, тащиться во дворец в одиночестве. Или, вернее, в сопровождении этих слуг—остолопов. Спасибо вам, учитель! Не захотели, значит, принять часть праздноглупого любопытства и тыканья пальцами на себя, оставили все мне… Спасибо же!

Прекрасно понимая, что подобное ожесточение ни до чего хорошего не доведет, Эмиль все же не мог ничего с собой поделать. Неясное чувство, чем-то схожее с противным сосанием под ложечкой, владело им со вчерашнего вечера, и к нему примешивалось раздражение от неудобного платья в частности и от всей этой глупой торжественной церемонии, на которой ему вменялось в обязанность присутствовать. Кому и зачем он там был нужен — вот вопрос…

Сначала Эмилю предстояло прибыть во дворец, а оттуда уже, вместе с королевской семьей и всеми приближенными, отправиться в столицу. Подумав о предстоящей встрече с отцом и матерью, Эмиль скорчил кислую физиономию. К родителям, как и к брату, он сильной привязанности не питал, ибо они сами, намеренно, уже несколько лет держали его на расстоянии. Отец даже не старался скрывать свою неприязнь и свой страх перед ним; мать пыталась быть с младшим сыном такой же ласковой, как и раньше, но у нее это плохо получалось — в ее глазах Эмиль без труда различал все тот же страх, разбавленный чувством вины.

Утро только занималось, а перед парадным подъездом дворца уже выстроилась вереница роскошных золоченых экипажей, украшенных цветами и лентами. В окошках экипажей мелькали в основном разрумяненные женские лица; большинство присутствующих мужчин восседали верхом, они неспешно разъезжали между экипажами, откровенно красуясь перед дамами. Эмиль поискал глазами отца: хочешь или нет, но следовало его поприветствовать. Найти его было несложно, уж очень он выделялся в массе людей пышностью одеяний. Он выглядел так, как будто венцу наследника престола предстояло сегодня опуститься на его голову, а не на голову его старшего сына.

Эмиль приблизился к отцу и остановился чуть в стороне, чтобы не прерывать его беседу с Тармилом. Они, однако, сами заметили его и замолкли, повернувшись в его сторону.

Придворный маг восседал на могучем чалом жеребце, который, казалось, с трудом выдерживал вес его тела. Был Тармил, как обычно, великолепен и невыразимо представителен. Эмилю, впрочем, было хорошо известно, что этот царственный вид и все остальное — наполовину напускное. Поскольку — и это ему тоже было хорошо известно, — все без исключения магики (а особенно — придворные) были полностью или частично сломленные внутренне люди, и ни о какой королевской гордости речи идти не могло… Не раз Эмиль подумывал, что золотая цепь, неизменно обвитая вокруг шеи Тармила, напоминает собачий ошейник.

Тем не менее, в смысле внушительности внешнего вида, принц—консорт Эдмонт, отец Эмиля и зять Иссы, не мог идти ни в какое сравнение с Тармилом. Был он ниже мага на полголовы, а по ширине из мага можно было выкроить двух таких. Впрочем, темноволосый и смуглый, принц—консорт был весьма хорош собой.

При виде сына лицо Эдмонта вытянулось и приняло отчужденно—высокомерное выражение — как обычно. Однако он старался соблюсти приличия и создать хотя бы видимость отцовских чувств.

— Сын мой… — неуверенно улыбаясь, проговорил он и явно не знал, что говорить дальше. Он старался заставить себя смотреть в лицо Эмилю, но глаза его то и дело беспокойно перебегали на руки сына. Эмиль уже давно заметил эту забавную черту: почему-то при встрече с магами люди все время пялились на их руки, словно ожидая, что вот сейчас, сию же минуту, маг начнет творить какое-нибудь убийственное заклинание. Бесило его это неимоверно.

— Доброе утро, батюшка, — Эмиль церемонно поклонился в седле и коротко стрельнул глазами в Тармила. Тот улыбнулся ему вполне отстраненно, не спеша приходить на помощь и подхватывать нить разговора, который норовил вот-вот оборваться. — Все ли у вас благополучно?

— М-да, — неопределенно отозвался принц-консорт и нервно оглянулся на магика. Он тоже ждал от Тармила поддержки и тоже не дождался. В делах, которые касались королевских внутрисемейных отношений, он неизменно хранил нейтралитет. Эдмонту пришлось выкручиваться самому. И он выкрутился, да так удачно, что не смог скрыть радость: — Не хочешь ли поприветствовать мать, сын мой? Вот ее экипаж…

— Конечно.

Выполняя долг почтительно сына, Эмиль приблизился к указанному экипажу и склонился к окошечку.

— Матушка? — позвал он.

Полная изящная рука отодвинула в сторону кружевную завесу, и на Эмиля глянули прекрасные светло-карие глаза в опахале золотых ресниц.

— Эмиль? Ты уже тут? Как хорошо. Как у тебя дела?

— Прекрасно, — сухо ответил Эмиль. Мать снова смотрела на него с таким выражением, словно одновременно хотела коснуться его и боялась это сделать. Усмехнувшись про себя, Эмиль сам разрешил ее дилемму: взял в свою ладонь руку матери и приник к ней губами. Принцесса Алмейда заметно вздрогнула и рефлекторно отдернула руку, словно коснувшись чего-то нечистого и неприятного.

— Сегодня такой радостный день, не правда ли, милый? — спросила она, робко и виновато глядя на сына.

— Полжизни его ждал, — отозвался Эмиль, обнажив зубы в недоброй улыбке, которая больше смахивала на оскал (и при этом снова стал пугающе похож на деда). — Мы скоро отправляемся?

— Его величество должен появиться с минуты на минуту… Эмиль, милый, ты в самом деле хорошо себя чувствуешь? Ты выглядишь как будто уставшим.

— Вам кажется, матушка. Я крепко спал ночью и прекрасно отдохнул.

Принцесса Алмейда была женщиной, и женщиной проницательной, к тому же она была матерью, и она легко уловила фальшь в его голосе, но продолжать расспросы не посмела. Ее пугали желтые огни, вспыхивающие в глазах сына. О, он так был похож на ее отца и так много унаследовал у него! Этот насмешливый и одновременно тяжелый взгляд из-под полуопущенных век, выпуклые надбровные дуги, широкая грудь и крупные белые руки — Алмейда смотрела на сына и видела перед собой отца. И голос у Эмиля, после того как прекратил ломаться, становился такой же, как у старого короля — гулкий и такой низкий, что временами звучал почти на границе слышимости… И нрав тоже: мальчик умеет подолгу скреплять себя, но уж когда терпение его истощается, тут берегись — разражается настоящая буря эмоция, взрыв язвительной ярости! Сейчас он, впрочем, вполне владел собой, хоть и прорезывались в его голосе раздражительные нотки…

Последнее не удивляло принцессу, ибо она видела, что сыну не нравится быть здесь, он раздражен тем, что все вокруг в открытую пялятся на него, едва только пальцами не тычут, как будто бы он балаганный уродец. Ей было больно за него. Она сожалела, что не может защитить его от того, что причиняло ему боль. Ведь она все-таки любила своего сына, своего странного и страшного сына. Но страх был сильнее любви, хоть и пришел много позже. Ныне она боялась сына так же, как боялась отца, и даже больше. Исса, невзирая на свою нечеловеческую физическую силу, вспышки бешеной ярости и холодную жестокость, был все же человеком, обычным и понятным другим людям. Понять же Эмиля не было дано никому, за исключением таких же, как он, одержимых Богиней: Дар навеки изменил, вложив в его душу нечто, как казалось принцессе Алмейде, нечеловеческое. И в тот день, когда Дар был обнаружен, принцесса лишилась сына… за три года она почти смирилась с этим, и, хотя сердце ее еще болело за него, ей больше не хотелось прижать Эмиля к груди, как раньше, и… и, кроме того, у нее оставался другой сын, близкий и понятный.

Слегка ссутулившись и отвернув лицо, Эмиль замер в седле. Невольно Алмейда отметила, что выглядит он гораздо внушительнее Люкки, и королевский венец больше подошел бы ему, чем старшему брату. Как же странно распорядилась судьба!..

Наконец, на ступенях показалась грузная фигура короля. Мужчины немедленно, все как один, обнажили головы; дамы — те, которые не сидели в экипажах, — присели в глубоких реверансах. Исса неспешно прошествовал мимо них всех, ни на кого не глядя, и с помощью слуги забрался в седло подведенного ему жеребца. Он намеревался отправиться в столицу верхами, чтобы ничто не мешало народу радоваться, видя своего короля (как он заявил не без яда в голосе). Заметив Эмиля, он жестом поманил его к себе.

— Поедешь рядом со мной, — заявил он, когда принц приблизился.

— А как же Люкка?

— Для вас обоих места хватит, — усмехнулся Исса. — Да и разве твой брат не собирается ехать в экипаже?

Эмиль огляделся — действительно, среди всадников Люкки видно не было. Ну и ну! Что же это, будущий наследник короны не хочет показываться людям раньше времени?

— Так могут решить, будто ты решил передать трон мне, — заметил Эмиль.

— Пусть поломают головы! — отрезал Исса. — Ты будешь перечить своему королю и деду, сопляк?

— Нет, ваше величество. Слушаюсь, ваше величество.

— Так-то лучше. Ну, поехали, что ли.

Длинная, растянувшаяся почти на треть лиги, кавалькада тронулась по направлению к столице. Эмиль ехал посередине процессии, рядом с дедом. В своем жестком, почти негнущемся плаще он казался себе вырезанной из дерева куклой, неуклюжей и никому не нужной. За ним, почти след в след ступал могучий чалый жеребец, несший на своей спине Тармила. Ясное дело, размышлял Эмиль, они не могут оставить меня без присмотра. Я — принц, и меня нельзя удалить от церемонии, но я — маг, а значит, меня надо остерегаться. Тармил здесь, чтобы остановить меня, если мне вздумается выкинуть какую-нибудь магическую штуку. Это ясно, как день… Как же все это было противно. За три года уже пора было привыкнуть к подобному положению вещей, но он все никак не мог.

Чтобы отвлечься от мыслей, он стал посматривать по сторонам, и открывшееся ему зрелище сразу же увлекло его. В сущности, последние три года он провел затворником, не выходя за ограду дворцового парка, который был хоть и обширен, но все же являлся всего лишь крохотной частью окружающего мира. Жизнь в его пределах текла однообразно, особенно для Эмиля, живущего отдельно от остальных его обитателей. Так что он с удовольствием разглядывал пейзажи, которые сменяли друг друга по сторонам дороги, и высыпавших на обочины людей. Несмотря на ранний час, людей было множество. Почти все это были крестьяне, которые собрались здесь, чтобы поглазеть на своего короля и его свиту. Они пришли целыми семьями, с женами и детьми; обнажив головы, они часто и монотонно кланялись, но при этом умудрялись переговариваться между собой и обсуждать увиденное. Приглушенные голоса их сливались в единый гул. Сделав небольшие усилие, Эмиль сумел бы разобрать отдельные слова, но ему было лень утруждаться, да и не интересовало его особо, о чем говорят эти крестьяне. Ясное дело, обсуждают, кто именно из этих разряженных господ — сам король; а бабы и девки ахают над роскошными туалетами дам. Эмиль развлекался уже тем, что просто разглядывал все эти новые, не примелькавшиеся и не знакомые лица. В основном были они грубые и простецкие, совсем не похожие на породистые, холеные и высокомерные физиономии придворных; но вот среди юных крестьянских девушек попадались даже весьма хорошенькие и свеженькие. Две или три румяные девичьи мордашки так понравились Эмилю, что он даже пожалел, что не может послать всю предстоящую церемонию подальше к Борону, прямо сейчас сойти с коня и остаться здесь, среди полей и деревьев, чтобы переброситься с этими миленькими крестьяночками парой слов и, может быть, завязать более близкое знакомство.

Но его обязанности и его проклятый долг королевской крови давили на него, как давил на плечи жесткий плащ, и он только с сожалением несколько раз оглянулся на девушек, оставшихся позади.

— Не сверни шею, — ворчливо одернул его дед. — На что тебе эти немытые девчонки? Ты еще слишком молод, — Эмиль от его слов покраснел, а король продолжал ехидно, как будто не замечая его злости и смущения: — А если сумеешь правильно устроить свою жизнь, через несколько лет сможешь таскать таких девчонок в свою постель десятками. Да что там! Самые красивые знатные дамы будут готовы сами запрыгнуть в твою постель по одному твоему знаку.

— Ваше величество! — укоризненно прошелестел из-за спины Тармил. — Что вы такое говорите? Эмиль еще слишком юн.

— Вот и я о том же, — невозмутимо отозвался Исса. — Слишком юн, чтобы пялиться на девчонок. Пусть лучше подумает о будущем.

Вне всяких сомнений, он намекал на вчерашний разговор, и Эмиль снова почувствовал, как заныло сердце.

Дикая мысль пришла ему в голову. Что, если дед решился пойти наперекор закону, освященному временем и традициями, и сегодня на столичной площади объявит наследником не Люкку, а его, Эмиля? Что тогда будет и как ему следует повести себя?..

Он ломал над этим голову до самой минуты въезда в столицу, а тогда стало не до отвлеченных рассуждений. Представшее его взору великолепие захватило его.

Галерея, которая тянулась по верху городской стены влево и вправо от ворот, насколько видел глаз, была украшена лентами и цветами и облеплена гирляндами любопытствующих горожан. Все они что-то кричали, создавая шум совершенно неимоверный, и кидали в процессию, которая медленно втягивалась в ворота, букеты из осенних цветов и листьев. К счастью, почти ни один из них не долетел до цели, чему Эмиль в глубине души порадовался: ему очень не хотелось, чтобы в лицо ему угодил бы какой-нибудь букет. Это казалось ему очень неприятным и унизительным.

Вдоль прямой и широкой мощеной улицы, от ворот устремляющейся прямиком к центральной площади, выстроились ряды стражников. Блеск их начищенных доспехов слепил глаза. Этим было не до того, чтобы приветствовать короля и его наследника, или разглядывать кавалькаду, уж очень они были заняты тем, что сдерживали напирающую толпу, а точнее — отдельных личностей из этой толпы, которые так и норовили подлезть поближе, чтобы коснуться хотя бы сбруи королевской лошади. Смельчаки рисковали угодить под конские копыта или, того хуже, напугать лошадей, но, очевидно, об этом совсем не думали.

Среди всего этого волнующегося, шумного людского моря невозмутимым оставался, пожалуй, только один человек: сам король Исса. Он не смотрел по сторонам, глаза его были прикрыты, а на лице откровенно проступало выражение брезгливой скуки. Временами казалось, что он уснул в седле, но нет-нет да и мелькал из-под тяжелых век желтый волчий огонек. Возраст! думал Эмиль. Король уже очень стар. Сколько подобных процессий он повидал и как они его, должно быть, утомили! Утомили настолько, что ему уже нет никакого дела до людей, которыми он правит…

Центральная площадь, украшенная белокаменной, как будто сахарной, ратушей, была буквально запружена народом. Эмиль глядел поверх множества человеческих голов и недоумевал: разве здесь найдется место для короля и его свиты? Однако площадь оказалась больше, чем ему представилось в первый момент, и центр ее был свободен. Посреди просторного прямоугольника, окаймленного опять же цепью из городской стражи, был установлен обвитый разноцветными лентами помост. На нем возвышались несколько обитых алым бархатом кресел, которые были предназначены для короля и его близких. К помосту тянулась дорожка, застеленная багряным бархатом. По обе стороны от дорожки выстроилась цепь стражников.

Только на площади Люкка, Карлота и их мать покинули свои экипажи, несмотря на то, что продвижение таких громоздких сооружений по заполненным народом улиц было затруднено. Горожане встретили появление принцессы Алмейды и ее отпрысков диким ревом.

— Слезь, наконец, с седла и подай сестре руку! — прошипел очнувшийся от своей притворной полудремы Исса на ухо Эмилю. — Ты же не хочешь, чтобы она тащилась через площадь одна!

Остаться одной, по мнению Эмиля, сестре отнюдь не грозило: среди окружающих королевское семейство кавалеров нашлось бы немало желающих сопроводить ее к трону. Однако, делать было нечего. Он спешился, подошел к Карлоте и с изящным поклоном подставил ей руку.

Сегодня они с сестрой еще не виделись (да и вообще не виделись уже давно), так что она вздрогнула от неожиданности, обнаружив его рядом с собой. Двадцатилетняя Карлота во всем была очень похожа на него и на деда, с поправкой на пол, но, несмотря на сходство, предпочитала общество Люкки. Эмиля же она не выносила с детства, еще когда у него не было никакого дара. Карлота была очень высока, почти одного с Эмилем роста, пышногруда и невероятно величественна. Их двоих легко можно было принять за двойняшек — благодаря сметанно-белой коже и редким бледным веснушкам Карлота выглядела гораздо моложе своих лет.

— И ты тут, маленький уродец! — прошипела она едва слышно, принимая его руку с нескрываемым отвращением. — Я думала, тебя давно уже засадили в какую-нибудь проплеснившую башню!

— Спасибо на добром слове, сестричка, — сухо отозвался Эмиль. — Как видишь, я по-прежнему с вами.

— Колдунишка! Только попробуй наколдовать какую-нибудь гадость — посмотришь, что с тобой будет!

— Очень мне надо…

Они пререкались совсем как в детстве, только злость в голосе Карлоты была отнюдь не детская. Искренне не вынося брата, она всегда дразнила его маленьким уродцем, при этом как-то упускала тот факт, что они с ним были схожи, как редко бывают схожи между собой даже настоящие двойняшки.

Шествующая впереди них Алмейда беспокойно оглянулась и бросила на них предостерегающий взгляд. Раньше ссоры между ее детьми часто перерастали в драку, и теперь она опасалась, что вспыхнет очередной скандал, гораздо более серьезный, чем детская драка. И Карлота, и Эмиль были слишком уж подвержены приступам ярости. Однако, сейчас Эмиль не был настроен продолжать ссору, он крепко стиснул губы и погрузился в молчание.

Следом за королем Иссой, которого почтительно поддерживал под локоть его будущий наследник (старик явно играл на публику: Эмиль хорошо знал, что он вовсе не так дряхл, как притворяется, и передвигается самостоятельно совершенно без труда), и за идущими рука об руку родителями, Эмиль и Карлота поднялись на возвышение и заняли предназначенные для них кресла. За спинкой кресла Эмиля встал Тармил. Он старался не отходить от своего ученика ни на шаг и следовал за ним вроде сторожевого пса. Эмиль осмотрелся: помимо королевской семьи, на помост поднялись еще десятка полтора приближенных короля, это были его министры и советники (их постные физиономии были хорошо знакомы Эмилю с самого детства) и служители Двенадцати в торжественных облачениях.

Тоска! подумал он и приготовился мужественно бороться со скукой на протяжении часа или даже больше. Церемония обещала затянуться надолго.

Оказалось однако, что ему будет не до скуки. Постепенно им завладело какое-то странное, сосущее, ни на что не похожее ощущение; сначала он никак не мог понять, чем оно вызвано. Дело было явно не в происходящем на возвышении, оно его совершенно не занимало. Он даже и не следил за ходом церемонии, лишь отметил краем глаза, как служитель Прайоса под надзором Иссы совершает над коленопреклоненным и очень бледным от осознания важности момента Люккой какие-то сложные пассы, сопровождая свои действия долгим заунывным пением. Он взывал к Богу-Солнцу и остальным одиннадцати богам и призывал их явить свою милость будущему правителю, даровать ему мудрость, стойкость и храбрость. Все это было непереносимо скучно. Чтобы сосредоточиться, Эмиль закрыл глаза. Так он поступал часто, когда хотел постичь что-то, что ускользало от его сознания, загромождаемое видимой реальностью.

Едва он погрузился во тьму, ему сразу стало легче. Странное ощущение усилилось и как бы обострилось. Через несколько секунд он уже почти понял, в чем дело — это давали о себе знать его особенные, даже среди магов редкостные способности, своеобразный ментальный "довесок" к дару. Но что-то мешало ему сосредоточиться окончательно, сдавливало голову и туманило мысли. Золотой венец! догадался он и, не открывая глаз и не слишком задумываясь, как окружающие воспримут его поступок, потащил с головы украшение. Стало полегче, внутреннее зрение прояснилось, и он задрожал от предвкушения какого-то чуда.

Чуда, впрочем, не случилось. Картина, вставшая перед его внутренним зрением была Эмилю, в общем-то, привычна. Его "дар в даре" позволял управляться не только с материальными предметами и явлениями природы, но и с не овеществленными мыслями и человеческими чувствами. В состоянии особого сосредоточения он воспринимал людей как яркие светящиеся точки, располагающиеся примерно в районе переносицы. Если он хотел как-то повлиять на человека, то представлял себе, как из этой точки в такую же точку в его голове протягивается тонкая яркая нить, за которую можно было дергать и тянуть, управляя таким образом мыслями, чувствами и поступками человека. Не со всеми и не всегда это получалось, но Эмиль возлагал на эту свою способность большие надежды (жаль только, что некому было помочь ему развить ее, поскольку, как уже говорилось, этот особый Дар мало кому был дан, и Тармил им не владел совершенно). Все нити были разными, так же, как разными были люди. Они отличались по цвету и по яркости свечения, могли быть толстыми или тонкими. Не пользуясь обычным зрением, сосредоточившись только на ментальном восприятии, Эмиль почти всегда мог сказать, кто стоит перед ним так же легко, как если бы видел лицо этого человека.

Теперь же вокруг него было великое множество людей, и от каждого к нему протянулась тонкая нить, причем, чтобы увидеть это на сей раз, Эмилю не понадобилось прилагать никаких дополнительных усилий. Видимо, сказывалась особенная энергия большой людской толпы, в самом центре которой он оказался. Нити, которые он видел, сплетались между собой и образовывали что-то вроде толстого разлохмаченного каната, за конец которого так и хотелось потянуть. Что же будет, если я осмелюсь на это? задумался Эмиль, не зная, что ему теперь делать. Очень хотелось испробовать свои силы, но было немного страшно: он знал, как больно била магия по неосторожным и заносчивым.

Пока он размышлял, светящийся "канат" вдруг начал вести себя как-то очень странно. Он принялся стремительно закручиваться кольцами, и не успел Эмиль опомниться, как один виток обхватил его голову, второй — шею, третий лег на плечи… Вскоре он был полностью обвит кольцами, которые сжимались вокруг него, словно намереваясь задушить. О-хо-хо, подумал Эмиль в панике, кажется, я угодил под ментальную отдачу толпы… и что же мне с этим делать? Этого он не знал и даже не представлял, как в такой ситуации действовать. Кольца каната толчками сжимались и начинали причинять уже нешуточную боль.

Забывшись, Эмиль попытался стащить их с себя с помощью рук, но это было неправильно, и он быстро понял свою ошибку. А поняв, тут же напряг все свои ментальные силы, надеясь, что спохватился не слишком поздно. Он почувствовал, что куда-то падает, видение светящихся нитей исчезло, сменившись чернотой…

— …Очнись, принц! Приди в себя!

Стоявший на коленях Тармил сильно и размеренно бил его по щекам: Эмиль открыл глаза и увидел его встревоженное лицо прямо перед собой.

Помимо Тармила, вокруг него толпились все, кто находился на помосте, и на бледных лицах был написан страх напополам с любопытством. Сам Эмиль, как оказалось, лежал на спине на застеленных коврами досках помоста, у подножья кресла, где сидел еще несколько минут (или секунд?) назад. Он никак не мог сообразить, что случилось.

Страшно болела голова.

— Что со мной? — спросил он у Тармила, с трудом шевеля распухшим сухим языком.

— Это я хотел бы узнать у тебя. Но все объяснения — потом, сейчас не время. Ты можешь встать, принц?

— Кажется, да.

— Так поднимайся! Не хватало нам тут еще паники.

До паники, действительно, дело почти уже дошло. Легко вообразить, что почувствовали люди, увидев, как во время последней, самой торжественной части церемонии, когда верховный служитель Прайоса с молитвой возлагал на голову принцу Люкке царственный венец, поддерживаемый с другой стороны королем Иссой, — так вот, в эту самую минуту Эмиль вдруг, словно обезумев, сорвал с себя свой собственный венец и беспорядочно замахал руками. Потом он страшно побелел, захрипел и бревном повалился с трона лицом вперед. Толпа в ужасе взвыла; раздались отдельные выкрики: "Убийство!", "Отравили!", кто-то ломанулся вперед, к помосту, кто-то наоборот — прочь с площади, возникла давка и хаос. Конец церемонии оказался, говоря мягко, скомкан. Корону поспешно, уже без всяких молитв, водрузили на Люкку, и все, кроме короля, который, при поддержке (буквальной, ибо поддерживали его под руки) служителей Прайоса, обратился к народу с успокоительной речью, бросились на помощь к младшему принцу. Оказалось, что он жив и дышит, но сознание оставило его.

Все это, торопясь, почти на бегу, рассказал Эмилю его учитель уже после завершения церемонии, перед тем, как двинуться в обратный путь, а пока Эмилю в течение доброго получаса пришлось солоно. На ноги он поднялся самостоятельно, но его страшно мутило и качало, и больше всего на свете хотелось присесть. Однако, именно этого делать было никак нельзя: церемонию следовало-таки довести до конца, а возложением венца дело отнюдь не заканчивалось. Далее последовало принесение ближайшим королевским окружением каких-то невнятных присяг на верность Люкке; чаша сия не минула и Эмиля. Он искренне недоумевал: какие могут быть присяги наследнику престола, который неизвестно еще когда станет королем? Но делать нечего, пришлось присягать, хотя и мучительно было опускаться на колени перед братом — мучительно и физически, ибо ему было все еще очень нехорошо, и морально. Собственнолично произнесенными обязательствами перед братом он опутал себя, как цепями. Сам на себя надел ошейник, думал он угнетенно и мутно, — ну прям как у Тармила! Поднимаясь на ноги, он встретился взглядом с дедом — тот смотрел, яростно вперив в него желтые глаза, словно силясь что-то вложить ему в голову. Взгляд был назойлив и материален настолько, что Эмиль непроизвольно мотнул головой, словно хотел отогнать муху, и от этого простого движения земля волчком крутанулась под ним, и он едва удержался на ногах. А добравшись наконец до трона, мешком рухнул на него, мысленно вознося Двенадцати благодарственные молитвы за то, что до самого отъезда ему больше не понадобится вставать.

Обратный путь, от столицы до дворца, он проделал не верхом, а в экипаже, поменявшись местами с братом (на этом настояли Тармил и король). Ему уже было получше, но впереди предстоял еще и торжественный прием, на котором он тоже обязан был присутствовать. Не стесняясь (в тесном пространстве экипажа он трясся в одиночестве, Тармил ехал верхом) он долго, с упоением, ругался последними словами, сам не зная, где нахватался подобных площадных выражений. Умолкнув наконец, Эмиль почувствовал, что ему стало много лучше. Он даже задремал, осторожно пристроив к тряской стенке больную голову. Спал он, как ему показалось, совсем недолго, но Тармил, грубо растолкавший его спустя какое-то время, заявил, что они уже вернулись во дворец.

— Вылезай, принц, хватит нежиться, — маг, казалось, вовсе не был расположен жалеть своего ученика. — Пойдем, приведем тебя в достойный вид, а по дороге расскажешь, с чего это тебя так вдруг повело.

Пешая прогулка, хоть и крайне торопливая, подействовала на Эмиля благотворным образом. Особое облегчение он почувствовал, когда, оставшись наедине с Тармилом вдалеке от всеобщего внимания, сорвал с плеч опостылевший плащ. Голова стала более легкой и ясной, нужные слова сами приходили на язык, и он на одном дыхании описал Тармилу все, что видел.

— Ментальные штучки, — тут же сообразил учитель. Голос его звучал мрачно. — Здесь я тебе ничего посоветовать не могу, сам знаешь. Одно скажу: будь осторожнее, особенно когда выходишь один против толпы.

— Интересно, что было бы, если бы я дернул за этот "канат"? — задумчиво спросил Эмиль.

— Думаю, хорошо, что ты этого не сделал. Последствия могли бы быть очень печальными. Сколько людей собралось там, на площади? Тысяча? Две тысячи? Я мало знаю о ментальной магии, но могу почти с полной уверенностью утверждать, что тебя просто-напросто раздавило бы в лепешку отдачей. Для неопытного ментального мага толпа — это смерть.

— Однако это было очень соблазнительно, — вздохнул Эмиль.

— Остерегайся соблазнов, принц, — коротко глянул на него Тармил. — Прежде всего — холодная голова и ясный рассудок. В магию нельзя бросаться вниз головой, как в воду с обрыва… Однако, праздник брату ты испортил. Полагаю, он страшно перепугался.

— Перепугался?..

— Ну да, — того, что коронацию придется перенести, — усмехнулся маг. — Случись это, он со злости устроил бы тебе какую-нибудь гадость, ручаюсь.

— Но теперь-то он должен быть вполне доволен и счастлив, — заметил Эмиль и вдруг взмолился, как мальчишка: — Учитель! Можно мне не ходить на этот прием? Честное слово, ну что мне там делать? Хватит уже, навыставлялся на общее обозрение сегодня!

— Нет, нельзя. Если тебя не будет, пойдут слухи… твоему брату этого не нужно, как бы не распорядился притащить тебя силой. Согласись, это будет не слишком приятно, — Тармил покосился на помрачневшую физиономию принца и засмеялся: — Крепись, принц! Уж это-то у тебя хватит сил вынести.