Альмадина
Махмуду нужно было немного времени, чтобы сориентироваться в полумраке первых утренних лучей. Перед ним стояла сгорбленная фигура в лохмотьях.
«Твоя тень… — старый нищий указал на пол костлявыми пальцами. — Мы знаем, что твоя тень жива. Она тянется к тебе».
Сказочник невольно содрогнулся и плотнее накинул на плечи рваный плащ. Он пришел в молитвенный дом вчера поздно вечером и обнаружил, что двор, где он оставил свое одеяло, заперт. Поэтому ему пришлось искать место для ночлега возле полуразрушенного театра, где господствовали нищие, скоморохи и воры. Человеку, незнакомому с уличными обычаями, это показалось бы абсурдом, но здесь Махмуд был в большей безопасности, чем где-либо еще в городе. Это был неписаный закон, согласно которому здесь нельзя причинять вреда «заблудшим». Сюда не осмеливались приходить ни гвардейцы торговых лордов, ни других властителей города, ни работорговцы, ни враждебные наемники. Даже отпетые воры и головорезы, не боявшиеся навредить себе подобным, здесь придерживались закона «заблудших».
Ранним утром Махмуд сел у входа в одну из ведущих в театр полуразрушенных арок и, замерзая, пожелал, чтобы солнце наконец взошло. Но вместо теплого солнечного света его разбудили грубые тычки косоглазого старика.
«Только котенок может поверить, что он может убежать от своей тени. Но мы-то знаем, что ты не котенок…» — старик рассмеялся. Слюна текла из беззубого рта в его грязную бороду.
Махмуд нехотя покачал головой. «Оставь меня в покое!» Он порылся в тканом мешке, где хранил черствый хлеб и медные монеты, которые ему дали прошлой ночью. Может быть, если сумасшедшему предложить что-то из этого, он уйдет?
«Нас ты не обманешь… сказочник, — старик погрозил ему тростью. — Мы видим, что ты скрываешь…»
«Убирайся отсюда, Реццан, — прервал голос молодой женщины, и в темноте хранилища появилась фигура. — Никто не хочет начинать день с твоих безумных пророчеств, особенно такой уважаемый гость, — затем она повернулась к Махмуду. — Я знаю тебя. Разве ты не тот сказочник, о котором судачат все вдоль Мханади?»
Махмуд отвесил поклон, который, конечно, мог быть не более чем кивком, когда он сидел. «Вы мне льстите, я так могу и зазнаться. Не представляю, чем я заслужил такую славу».
Снова раздался безумный смех нищего.
«Ты ведь Махмуд, сказочник», — теперь молодая женщина вышла из тени, чтобы Махмуд мог ее увидеть. Она была худая как скелет, а ее руки и ноги были вывернуты под неестественными углами. Жуткий шрам пересекал ее лицо.
Махмуд невольно вздрогнул, хотя часто видел такие жалкие фигуры. Вероятно, она была четвертой или пятой девочкой, родившейся в бедной крестьянской семье, поэтому ей переломали кости, чтобы родителям не пришлось собирать ей деньги на приданое. Так что, если она вообще переживет увечье, ее бы отправили на улицу попрошайничать.
«Это ты, не так ли?»
«У нее прекрасный голос», — подумал Махмуд. Уж это, по крайней мере, у нее нельзя было отнять. Он кивнул.
«Расскажешь мне историю?»
Махмуд застенчиво улыбнулся. Он все еще был усталым от вчерашней ночи, и его голос напоминал звук старого точильного камня. Чтобы восстановить свой голос к полудню, ему придется купить теплый чай и немного меда на оставшиеся медные монеты.
«Мне очень жаль, но я не могу рассказать вам историю прямо сейчас. Я…»
«Теперь он показывает свое истинное лицо, — отрезал старик. — Разве ты не чувствуешь холодный ветер, дующий от его тени, как будто он скрывает глотку, ведущую прямо в ледяные глубины преисподней?»
«Заткнись. Тихо! Уж не твой ли богохульный рот изрыгает только яд и желчь, Реццан?»
Старик на мгновение остановился, но его любопытный взгляд не отрывался от Махмуда.
«Кто ты? — нищий все больше пугал сказочника. — Мы — голос Растуллаха, который осуждает разврат своих детей. Мы — предостережение тем, кто не видит того, что на самом деле творится у них под носом. Мы…»
«Псих, вот ты кто. Такой же сумасшедший, как и все остальные пророки, которые на базарах всем предрекают гибель и разрушения, а потом удивляются, почему это никто не любит слушать такую ерунду. Разве ты не хочешь рассказать что-нибудь о пламени, которое упадет с неба и…»
«Не смейся над этим, дитя! Ты-то что знаешь?»
В глазах нищего вспыхнула опасная вспышка молнии, и Махмуд схватил свой посох, чтобы встать. Пора убираться отсюда и надо было забрать девушку с собой, иначе может случиться еще одна беда. В тени свода он теперь мог различить и другие фигуры.
«Мы знаем, что было, что есть и что будет!» — громко кричал безумный пророк, и свод, казалось, придавал его словам зловещую, мрачную правдивость, заставившую Махмуда содрогнуться.
«Когда слуга по ту сторону смерти позовет господина вне смерти,
когда разрушительница тел подарит тело разрушителю миров,
когда заблудшие множества бесформенных примут форму множества заблудших,
когда из кристального сердца заговорит украденный принц змей,
когда деревья пустят корни в море, крепости пойдут по земле, а осадные башни полетят по небу,
то огненный взор творца мира упадет в темницу,
тогда прорастут красные семена Гора,
тогда родится последнее существо и родит,
тогда львица и единорог пойдут вдвоем в долину тьмы,
тогда вода станет кровавой, колодцы высохнут, дождь загорится, и земля обратится в пепел,
тогда потомство пожрет землю,
тогда дурман вечности захлестнет творение».
Посох выскользнул у измученного старого нищего, он споткнулся, упал на землю и стал корчиться от безумного смеха.
«Пойдем, — прошептал Махмуд, уводя девушку. — Здесь нам не место».
Даже если старик был сумасшедшим, в его словах была сила, которая напугала Махмуда.
Так быстро, как позволяли ноги, он поспешил через прогнившую площадь перед театром, избегая нищих и шарлатанов, больше не оглядываясь. Все лица внезапно искривились в презрительные гримасы, и на мгновение он испугался, что вечный меч мог выскользнуть из божественных пальцев, и что Растуллах уступил в борьбе с теми, кто прятался во тьме и искал путь в человеческий мир. Прежде чем покинуть площадь, он снова услышал голос нищего. Или с ним разговаривал другой голос?
«Ты не можешь убежать от собственной тени, и тигр никогда не станет котенком».
Дыхание Махмуда остановилось, когда он, наконец, подошел к воротам двора молитвенного дома, и у него возникло ощущение, что его сердце сжимает железный кулак. Он был слишком стар для бега. Он устало поднял глаза. Женщина-калека тоже была на пределе сил. Казалось, вся кровь отлила от ее лица, и она в изнеможении прислонилась к стене у ворот.
«Как тебя вообще зовут?»
«Альмандина», — ответила женщина, тяжело дыша.
«Какая ирония!» — подумал Махмуд. Назвать это бедное создание в честь альмандинов, тех драгоценных камней, в которых, казалось, были заключены темные угли огня. А может, его взгляд искажало ее искалеченное тело? Разве ее голос не был столь же нежным и красивым, как у певиц во дворце халифа?
«Думаю, мы оба заслужили сытную трапезу после такого неудачного пробуждения».
Женщина заставила его чувствовать себя неудобно и виновато. Он старался казаться веселым и этим хоть немного подавить все ужасные образы, которые он постоянно надеялся тщетно забыть.
«Надеюсь, ты тоже владеешь искусством привносить в жизнь немного волшебства, — озорно рассмеялся сказочник. — Посмотри на этот хлеб, он твердый и лежал как минимум день. Но разве он не может стать пирогом? — Махмуд понюхал горбушку. — Как мало воображения нужно, чтобы вспомнить запах медовой выпечки, — он отломил большой кусок хлеба и протянул его Альмандине. — Знаешь, богатство — удел глупых людей. Это, конечно, довольно удобно, и я бы не возражал, если бы вместо медных монет в моем кошельке звенело чистое золото… Но какова цена? Ночь за ночью мне придется опасаться разбойничьих кинжалов. А без золота я сплю легко и беззаботно. Что касается пирога: если я хоть раз чувствовал его запах, разве я не смогу почувствовать его, когда откусываю черствый хлеб? Это секретная сила, подвластная лишь бедняку. Постарайся очень четко вспомнить, как это было в последний раз, когда ты ела теплый пирог или сладкий медовый торт, который прилипал к твоему нёбу. А затем откуси кусок хлеба и представь себе тот пирог».
Махмуд жевал свой кусок хлеба и, честно говоря, вынужден был признать, что на этот раз трюк с пирогом ему не удался. Он посмотрел на Альмандину. Она тоже боролась с жестким сухим хлебом и выглядела грустной.
«Я допускаю, что это маленькое чудо становится немного легче, когда ты стоишь во дворе медовой пекарни, где соблазнительно пахнет свежим пирогом. Поверь мне, тогда останется совсем чуть-чуть, чтобы легко представить остальное», — он прервал свои объяснения и теперь пытался сдержать кривую улыбку, чтобы хоть немного подбодрить женщину. Но Альмандина, казалось, вот-вот расплачется.
«Что с тобой, дитя мое?»
«Я не могу вспомнить вкус пирога, — тихо всхлипнула она. — Помню, как мама пекла медовые лепешки из белой муки, когда я была маленькой, но не помню, какие они были на вкус. Это было так давно и…»
Махмуд хотел прикусить себе язык. Как он мог так сглупить?! Ведь было очень просто догадаться, что нищенка уже не помнит вкуса пирогов. Вместо того, чтобы помочь ей и подбодрить ее, он просто мучил ее!
Может, ему стоит?.. Махмуд порылся в своем льняном мешке. Этого хватит?..
Довольный, он стоял рядом с лавкой медовой пекарни и смотрел, как Альмандина ест небольшое пирожное. Сперва она смутилась и не захотела принимать его подарок, но в конце концов, согласилась.
На чай с медом сейчас все равно не хватило бы. Ему должно хватить пары часов сна на поправку. Возможно, Растуллах станет благосклоннее к нему после этого поступка и даст его голосу силу завершить вторую часть истории об Омаре и Мелике, не хрипя под конец, словно кхомский коршун. Махмуд потянулся. Было приятно растянуть уставшие конечности на утреннем солнце. Он улыбнулся. Ощутил себя почти как старая ящерица. Сказочник вспомнил давно минувшие дни. Неужели это возраст вызывал у него странное стремление к солнечному свету, или в этом было что-то еще? Только будущее покажет, в чем дело.
Альмандина все еще жевала пирожное. Она откусывала совсем помаленьку только для того, чтобы как можно дольше наслаждаться его вкусом.
«Сегодня в полдень я буду рассказывать историю на базаре ковров. Так что, если и правда хочешь послушать мою историю, приходи туда».
«А что если никто не захочет моего присутствия, вдруг меня прогонят, чтобы я тебя не услышала? Многие не хотят меня видеть, потому что…»
«Ты будешь моей гостьей. Так что не волнуйся. Уж кому из нас нужно беспокоиться, так это мне, потому что у меня такое чувство, что ты ожидаешь от моих историй слишком многого, — Махмуд пожал плечами и смущенно вздохнул. — Посмотрим».
Затем он покинул Альмандину, пересек большой рынок и скрылся за шатким нагромождением из деревянных клеток с пестрыми курами, которые кудахтали над кастрюлями.
* * *
Когда в полдень Махмуд уселся на свое место на базаре ковров, вся его слабость исчезла, будто по волшебству. Он любил рассказывать истории. В жизни не было ничего, что значило бы для него больше, кроме, может быть… он почувствовал ком в горле. Нет, не было ничего важнее в его жизни. Погружаться в слезливую меланхолию — не в его стиле!
«А сегодня Омар спасет Мелику?» — рядом с ним стоял кудрявый маленький Омар и, казалось, вот-вот взорвется от нетерпения.
«Он снова ее найдет, но спасти человека непросто…» Улыбка на мгновение исчезла с лица сказочника, и он огляделся. Теперь собралось намного больше людей, чем в полдень, и его завалили небольшими подарками. Кажется, распространился слух, будто старику можно доставить особое удовольствие сладкими дынями. Во всяком случае, ему подарили уже три дыни. А еще прибывали все новые и новые слушатели, заполонившие узкий переулок и дарили свои подарки другим взамен на то, чтобы их пропустили вперед через густую толпу.
Альмандина тоже пришла. Махмуд усадил ее в первом ряду среди детей. Молодая женщина благоговейно посмотрела на него, но почему-то ему стало не по себе. Остальные ожидали от него просто хорошей истории, но чего хотела она?
Нужно начинать, прежде чем его одолеют сомнения, потому что нет ничего более жалкого, чем неуверенный сказочник. Махмуд величественным жестом развел руки, и почти внезапно улица затихла. Хотя навесы были полностью развернуты, и базар находился в тени, в тот полдень было невыносимо жарко, и казалось, что внезапная тишина только усилила жар. Но жара очень подходила для истории Махмуда.