Просьба Ивона

Ивон входил в храм не без внутреннего волнения. С Гесиндой до этого дня он не имел никаких дел, за помощью и с молитвами обращался к другим богам. Тайные знания Богини Мудрой его не интересовали. Он и сегодня не пришел бы, если бы не решился, наконец, объясниться с Лионелем. И не в доме мастера Риатта, где к магу тут же приклеилась бы Лионетта. А там, где им никто не помешал бы. В святилище Богини Мудрой.

С объяснением Ивон и так тянул слишком долго. Три года прошло с дня посвящения. Каждому жителю Аркары знакомо было имя Лионеля – не безвестного послушника при храме Гесинды, но самого сильного из молодых медейских магов и способного врачевателя. У него была обширная лекарская практика в городе, и братья из храма Перайны приходили к нему за советами.

Высоко вознесся – больнее падать будет, — повторял про себя Ивон известную присказку. Но мысль эта не утешала. Падать Лионель не собирался. Напротив, возносился все выше. И кто знает, каких высот он мог достичь? Место гильдмастера – далеко не предел его возможностей – так о нем говорили.

В доме мастера Риатта он почти не показывался. Занимался делами гильдии и магическими изысканиями. И Лионетта целыми днями пропадала в храме, ходила за своим другом тенью. Если кто-то и пытался пустить сплетню на их счет, Лионель быстро позатыкал всем рты. Во всяком случае, до Ивона не доходило никаких непристойных слухов. В храме на Лионетту смотрели уже как на свою.

Мастер Риатт если и говорил о Лионеле, то не иначе как сквозь зубы. Если же тот вдруг заходил, смотрел мрачно и удалялся в мастерскую – чтобы не горячить сердце. Госпожа Аманда и то стала с ним как будто холоднее. Но Лионелю и дела не было. Он как будто и не замечал ничего.

…У порога Ивон встретился взглядом с Гесиндой и запнулся. Строгое лицо без намека на улыбку, тонкие черты, пронзительные желтые глаза… Богиня смотрела на пришельца пристально и беспощадно, словно спрашивала: зачем явился? Чего тебе надо в моем доме? Ивон трудно сглотнул и обругал себя. Болван! Это же только фреска. Тонкий слой краски на штукатурке. Нет ничего в этих нарисованных глазах.

Он перевел дыхание и обвел взглядом алтарную залу. В этот час храм пустовал, только у стены какой-то храмовник вполголоса беседовал со сгорбленным стариком в бедной одежде. Ивон деликатно остановился поодаль, терпеливо ожидая, пока храмовник (судя по длинному одеянию и змеиным браслетам – маг) освободится. У него Ивон хотел спросить, как найти Лионеля.

Старик вдруг схватил собеседника за руку и подобострастно припал к ней, желая поцеловать. Маг резко отпрянул назад.

— Прекратите! – сказал он, возвысив голос. Ивон вздрогнул и присмотрелся к храмовнику. Невысокий, по-мальчишески тонкий – это видно даже под свободной одеждой. Голова непокрыта, темные волосы гладко зачесаны и завязаны в хвост на затылке. Бледное лицо, мелкие и неправильные черты, да к тому же один глаз прищурен сильнее другого.

— Лионель… — тихо выдохнул Ивон, но маг неожиданно его услышал. Повернулся к нему, кивнул приветственно. Вновь склонился к старику, сказал несколько слов и, кажется, вложил что-то ему в руку. Потом резко повернулся и, не слушая благодарностей, быстро направился к Ивону. Его шаги сопровождало только легкое шуршание шелковой мантии.

— Ивон! Ты – здесь? Что-то случилось?..

Двадцатилетний Лионель выглядел младше своих лет. Ивон подумал, что со дня посвящения он ничуть не изменился. Безбородый мальчишка, тощий, как комар. И он – самый сильный в Аркаре маг? Только вот глаза у него… ух и глаза!

— Поговорить надо… — выдавил Ивон, вперив взгляд в носы своих башмаков. – Наедине… можно это?

— Можно. Пойдем.

Без лишних слов Лионель легко повернулся и заскользил к неприметной боковой двери. Край его мантии мел по полу, и казалось, что он летит и вовсе не касается земли ногами.

За дверью оказалась крытая галерея. Слева в стене темнели прямоугольники дверей. Ивон оглянулся, слегка удивленный. В эту галерею можно было попасть и с улицы, но он никогда не думал, что в нее выходят двери личных покоев.

Ивон ожидал увидеть светлую просторную комнату со множеством книжных шкафов, но вместо этого попал в сумрачную келейку. Всего обстановки в ней было: деревянный топчан, пюпитр для книг, табурет, холодная жаровня в углу и огарок свечи в стенной нише. Забранное частой решеткой окошко смотрело в галерею, но света сквозь него проходило всего ничего. Ивон в растерянности остановился на пороге. Это и есть жилище известного мага? Да каморка любого ремесленника богаче и уютнее этой кладовки.

— Садись, — пригласил Лионель, но сам остался стоять. Ивон тоже не торопился сесть. Возвышался над юным магом, сумрачно на него глядя.

— Что ж, мы одни… нас никто не слышит.

— Я… — Ивон часто задышал. – Я пришел поговорить о Лионетте… о Стрекозе.

Лионель молча ждал.

— Я… люблю ее.

Лионель опустил ресницы.

— Знаю.

На скулах Ивона проступили красные пятна.

— И хочу жениться на ней.

— И это знаю. Я был бы счастлив за свадебным столом поднять кубок за ваше с Лионеттой счастье, — негромко откликнулся Лионель.

И тогда Ивона прорвало.

— Так оставь ее! – крикнул он, так что маг вздрогнул и отшатнулся. – Оставь ее, колдун! Отпусти! Не мешай нам – добром прошу!

— Ивон! Что ты говоришь? Опомнись!

— Скажешь, что на ней нет твоего заклятья? Что ты не приворожил ее к себе чарами или зельем?

— Нет!

— Я тебе не верю! – Ивон весь дрожал, ноздри его дико раздувались. – Не верю тебе, колдун. Почему Стрекоза рвется к тебе? Почему не слушает ни отца, ни мать? Почему целыми днями пропадает в храме?

— Спроси о том у Стрекозы, — медленно проговорил Лионель. – Клянусь, я не удерживаю ее ни чарами, ни приворотом. Моей власти над ней нет.

— Есть! Даже если ты сам о том не ведаешь – есть!

— Ты ошибаешься, Ивон.

— Ошибаюсь? Нет. Неужели ты так глуп и так слеп, что не видишь очевидного? Ты, великий маг?

Лионель пропустил мимо ушей «великого мага». И бровью не повел.

— Чего ты от меня хочешь, Ивон? Повторяю, я искренне радовался бы вашему с Лионеттой союзу. Но чем я могу помочь? Не о привороте же ты пришел просить.

— Нет! – гневно возразил Ивон. – Это по твоей части, колдун. И если ты честен со мной, если не неволишь Лионетту, вели ей не приходить к тебе больше.

— Велеть не приходить больше? Но ты говоришь, что она не слушает ни мать, ни отца. Так отчего же думаешь, что послушает меня? что значит для нее мое слово?

— Глупец! – снова взорвался Ивон. – Глупец! Не видишь ничего дальше своего носа! Спрашиваешь, что значит для нее твое слово! О Боги! Да ведь она…

— Что?

Ивон стиснул кулаки и шагнул к магу. Но тот быстро вскинул глаза – и Ивон словно споткнулся об его взгляд. Дернулся и бросился вон из кельи. Хлопнула тяжелая дверь. Лионель – встревоженный, с глухо колотящимся сердцем, — остался один.

Он остался один. Ноги вдруг превратились в кисель, а когда он глянул на руки, то увидел, что пальцы мелко дрожат. Такое было с ним впервые. Он опустился на топчан, обхватил руками голову. Разговор с Ивоном неожиданно напугал его. Оставил после себя ледяную иглу в сердце. Что Ивон хотел сказать ему? За что хотел ударить – и почему не ударил?

Напугала Лионеля не сила Ивона, и не боль, которую он мог причинить. Защитить себя Лионель сумел бы. Но ему стало страшно потому, что он понял: он не знает о Лионетте чего-то важного. Не знает того, о чем, по мнению Ивона, он должен, обязан знать. А ему-то казалось, то он видит Лионетту насквозь! Они ведь выросли вместе…

Он долго думал, пересказывать ли Стрекозе разговор. И решил – нет, не нужно ее беспокоить. Да и Ивона было жалко. Судя по всему, ему и без того доставалось от безжалостной Лионетты. Характером она была горяча, на язык – несдержанна. Если что было не по ней, рубила сразу, сплеча. И ласкова была только с Лионелем. Если бы она узнала, что Ивон угрожал ее другу, совсем бедолагу со света сжила бы. А ведь он виноват только в том, что влюблен горячо и, кажется, безнадежно. Его пожалеть бы…

Минуты шли, и Лионель постепенно успокаивался. Ясно было, что все поступки и слова Ивона продиктованы отчаянием. А в отчаянии чего только не наговоришь. И вскоре Лионель бросил ломать голову над недоступными его пониманию загадками. Пусть Лионетта поступает, как ей угодно. А он не станет ни к чему ее принуждать.

Ивон тоже не стал говорить с Лионеттой. Что толку? Все равно она смотрит на него, как на пустое место. И если в том действительно нет вины мага, то… то плохо его дело.

И все-таки Ивон не мог думать о Лионеле иначе как о сопернике. Возвращаясь из храма, он досадовал на себя, что сдержался и не ударил мага. Струсил его чар! Да он мог бы сколько угодно бормотать свои заклинания, Ивон все равно успел бы разукрасить его рябую физиономию багровыми и фиолетовыми разводами. И тогда колдунишке стало бы не до чар. Слишком занят был бы, сплевывая выбитые зубы.

Ивон размышлял об этом, и в душе поднималось презрение к себе, которое почти вытеснило злость на Лионеля. И так он стал себе противен, что несколько дней избегал встречаться со Стрекозой. Ему казалось: стоит ей разок взглянуть ему в глаза, и она сразу поймет, какой он жалкий трус. Если, конечно, она вообще удостоит его взглядом.