Перед посвящением

Учились в храме только мальчики. Впрочем, девочек принимали тоже, но никто из горожан что-то не торопился отдавать своих дочерей в обучение. Да и Богиня редко наделяла даром женщин. А если и случалось такое, то обычно девочка, взрослея, становилась ведуньей или знахаркой. И знать не знала ничего о храмовых премудростях. Управлялась с даром, как сама знала.

Среди мальчиков были и такие, как Лионель – плебеи и простолюдины, горожане и даже вилланы, — были и нобили. Учился в храме, например, сын одного аркарского тана. В возрасте двенадцати лет у мальчишки проявился дар, и перепуганный папаша привел его в храм. Едва не на коленях гордый тан умолял храмовников сделать что-нибудь, избавить наследника от непрошенного подарка Гесинды. Избавления ему не обещали, а на обучение юного тана приняли. Способности, правда, оказались слабенькие, не чета Лионелевым. Так что о посвящении в маги и речи не заводилось. Достаточно было научить парнишку управлять своим даром, чтобы по неосторожности не наделал бед. И таких, как этот юный тан, со слабенькими способностями, среди учеников было много. Еще больше – около половины всех мальчишек – тех, кто даром вовсе не обладал. Этим по окончании обучения предстояло вернуться в семьи и заняться делом, которое выбрали для них родители.

И только немногие собирались пройти посвящение и остаться при храме служителями Богини.

Конечно, силой новопосвященных магов никто в храме не удерживал. Никто не запрещал селиться в городе. Но они сами предпочитали оставаться в доме своей покровительницы. Потому что – кто из простых смертных поймет стремления мага, кто его поддержит? Обыватели кланялись им с уважением, смотрели почтительно, но старались держаться подальше. Мало ли что…

Лионелю и вовсе нечего было делать в городе. Родных у него не осталось, отцовский дом переходил к храму. Да Лионель и сам не хотел в него возвращаться. Зачем? Все время вспоминать, как жил там с родителями? Самого себя обречь на вечную скорбь?

Лионетте, милой сестричке, очень хотелось, чтобы он вернулся. Это он знал, хоть она и не высказывала желания вслух. Но даже ради того, чтобы доставить ей радость, он не готов был переступить порог опустевшего, давно мертвого дома. Он даже старался не смотреть на заколоченные окна, когда проходил мимо.

За неделю до посвящения Лионель прекратил все занятия. Большего за оставшееся время ему все равно не достигнуть, а голова нужна была свежая и ясная. Отдохнувшая. И спросив разрешения у мэтра Эйбела, он покинул храм и вышел в город. С зимы он не заглядывал к матушке Аманде и мастеру Риатту, всю весну и все лето провел внутри храмовых стен, и теперь почувствовал укол совести. Нехорошо… Нехорошо забывать тех, кто был к тебе добр.

Солнце еще пригревало, но в осеннем воздухе ощущался холод, предвестник зимней стужи. Спрятав руки в широкие рукава балахона, Лионель неспешно пошел вниз по улице. Сколько раз в детстве он бегал этой дорогой! Он улыбнулся, вспомнив, как в первые недели мешались, путались в ногах длинные полы непривычного ученического одеяния, и как уличные мальчишки дразнили его длиннорясым. Теперь о нем почтительно говорят: послушник Гесинды. А скоро будут говорить: посвященный.

Лионель даже не сомневался, что пройдет посвящение. Кому, как не ему, носить мантию мага? Порог его силы, хотя и размытый (Лионель до сих пор не знал толком, на что способен, хотя помалкивал об этом), был весьма высок. Необычайно высок. Недаром все наставники давно согласились, что Лионель – один из самых способных учеников за все время существования храма, и что его ждет большое будущее. Один только мэтр Эйбел был скуп на похвалы. Потому что хорошо знал, что честолюбие юноши отнюдь не уступает по величие его способностям. А честолюбие, если его подогревать похвалами, может до большой беды довести. И уже доводило, и не раз, магов поопытнее семнадцатилетнего мальчишки.

Еще издалека Лионель заметил, что в дверях лавки кто-то стоит. Подошел поближе и увидел высокого плечистого юношу в простой рубахе с закатанными рукавами и замшевой жилетке поверх нее. Юноша стоял, прислонившись плечом к косяку и скрестив руки, и мрачно глядел на улицу. При виде подошедшего Лионеля он потемнел лицом еще сильнее.

— Здравствуй, Ивон, — сказал Лионель и хотел войти в лавку. Но Ивон, выше его на голову, загородил дорогу.

— Нету ее.

— Кого?

— Лионетты. Ушла.

— Куда же?

— Почем мне знать? Может, в храм. Может, на рынок.

— Ну так я подожду ее.

— Едва ли она скоро вернется.

— А я никуда не тороплюсь, — улыбнулся Лионель.

Ивон неохотно посторонился и пропустил его. Шагнул вслед за ним в лавку, не разнимая скрещенных на груди рук. Смотрел исподлобья, но молчал.

У прилавка мастер Риатт разговаривал с посетителем, который крутил в руках отполированное арбалетное ложе. Обернувшись к вошедшим, он прищурил глаза, вгляделся. И окликнул не слишком приветливо, сурово даже:

— Лионель! Ты, что ли? давно тебя не видать было.

Черноглазый и темноволосый, мастер Риатт очень походил на свою дочку. Лионель, поклонившись, подошел.

— Занятий было много. Через неделю состоится посвящение…

— Знаю, — проворчал мастер Риатт. – Дочка говорила. Но минутку, наверное, мог бы и уделить, а? Навестил бы нас, стариков.

Лионель развел руками.

— Пришел, как только смог.

— Ладно, ладно. Проходи в дом. Моя старуха будет рада тебя видеть.

«Старуха», как называл мастер Риатт свою вовсе еще не старую супругу, и впрямь обрадовалась гостю. У самого же хозяина приход Лионеля вызвал сложные чувства. Храмовникам вообще и магам в частности он не доверял и добра от них не ждал. И на дружбу дочери с одним из длиннорясых, на ее частые походы в храм Богини смотрел с неудовольствием. Но запрещать не пытался – никогда и ни в чем он не ограничивал свою любимую дочь. Хотя предпочел бы, чтобы Стрекоза подобрее смотрела на Ивона и была с ним поласковее. Ведь хороший парень, надежный, работящий – и собой ладен, не то, что этот мальчишка-колдун. Тощий, черный, рябой, и глазищи бесовским огнем сверкают. В одних только глазах, разве, красота и есть. Да и красота-то какая – страшная, лютая…

Лет пять назад, когда Лионель осиротел, Лионетта долго осаждала отца с просьбами взять мальчика к себе в дом. Подкатывалась и так, и этак, и подлизывалась, ласкалась, как кошечка, и слезу пускала, на жалость давила. Хитрая девчонка! И мать уже на свою сторону переманила.

— Ведь не чужой он нам, — однажды робко сказала госпожа Аманда. – Бедняжки Ромили теперь нет, и Германа тоже. Кто о мальчике позаботится?

— А маги на что? – буркнул мастер Риатт. Он колебался – очень не хотелось брать в дом мальчишку, меченного Богиней Мудрой. Хотя и жалко его было чисто по-человечески. – Пусть маги и заботятся. Лионель вроде и сам в посвященные метит, так что при храме ему самое место. Да и не маленький он уже, двенадцать лет парню.

Госпожа Аманда не посмела настаивать. Но упрямая Лионетта своих попыток переубедить отца не оставила. И добилась того, что мастер Риатт, вздыхая и проклиная про себя всех храмовников, поплелся в храм Гесинды. Разговор с гильдмастером, высоким стариком с глазами горчичного цвета, состоялся в алтарном зале. Мастер Риатт чувствовал себя очень неуютно под взглядом Богини, который наковальней давил на затылок. То и дело сбивался и путался в объяснениях, так что в конце концов рассердился на себя. Это всего лишь фреска, намалеванная на стене! Почему же она заставляет его тревожиться? Или дело все-таки не в ней, а в старом гильдмастере, который неотрывно и пристально смотрел ему в лицо?

— Так вы отец Лионетты, — мягко проговорил храмовник, когда мастер Риатт, окончательно сбившись, умолк. – Раз знакомству с вами. Лионель говорил, что вы для него как второй отец.

— Ну уж… — проворчал мастер Риатт, насупившись.

— И о дружбе мальчика с вашей дочерью знаю, — чуть улыбнулся маг. – Славная девчушка! И умница, кажется. Если желаете, наши наставники могли бы позаниматься с ней.

— Да Стрекоза ни одной книжки не прочитала, кроме азбуки, — со свойственной ему грубоватой прямотой бухнул мастер Риатт. – Чего ей у вас в храме делать…

— Тем более дивлюсь я их дружбе… Как вы назвали девочку? Стрекоза? И впрямь похожа.

— Непоседлива больно.

— Нет, она славная. И Лионель к ней тянется. Только… — гильдмастер значительно шевельнул седыми бровями.

— Что? – мастер Риатт вскинул голову.

— В храме ему будет все-таки лучше. Простите. Я очень ценю ваши добрые намерения и желание позаботиться о мальчике. Но Богиня наделила его даром, которым он еще не совсем хорошо научился управлять. Мы здесь поможем ему и поправим, если что не так. А в вашем доме… всякое может случиться. Лионель может натворить бед даже без злого умысла. Так что не просите, мастер Риатт, я мальчика с вами не отпущу.

Мастер Риатт вздохнул украдкой. Обошлось! Молча поклонился и покинул храм. Лионетта поплакала и успокоилась, а Лионель даже ничего не узнал.

— Совести у тебя нет! – с упреком проговорила госпожа Аманда. – Бессовестный, бесчувственный мальчишка! С зимы глаз не казал, надо же! Негодник!

Лионель рассмеялся, поймал ее руку и поцеловал в ладонь.

— Не ругайте меня, матушка Аманда. Что же делать, так надо было.

Она с показной сердитостью выдернула у него руку.

— Надо! на минутку мог бы и заглянуть. А то только о тебе и знаем, что Лионетта рассказывала. Да от нее разве чего толкового дождешься? Пять минут спокойно не посидит. Слово, два – да и вскочит, и понесется куда-то. Стрекоза, стрекоза и есть! Верно, мешает тебе, когда крутится вокруг?

— Ничуть не мешает.

— Да ну? – недоверчиво проговорила госпожа Аманда. – Что ж, она и правда при тебе вроде как притихает. Ну, погоди, я сейчас на стол соберу, — спохватилась она.

— Право, матушка Аманда, не нужно. Я не голоден, — улыбаясь, отозвался Лионель.

— Не голоден? – она неодобрительно покачала головой. – А и худющий же ты, сынок, словно год тебя не кормили. Совсем отощал с зимы, одни глазищи остались. Нет уж, я тебя покормлю сейчас. Глаза бы мои на твои мослы не глядели.

Она подхватилась и ринулась было в кладовую, но Лионель удержал ее.

— Не беспокойтесь, матушка Аманда. В эти дни мне следует быть воздержанным в пище.

Она посмотрела на него очень внимательно и вздохнула, медленно вернулась от двери. Опустилась на стул. Лионель присел рядом на корточки, обхватив руками колени, став похож на серую птичку, взглянул снизу вверх и улыбнулся.

— Что же, — тихо проговорила госпожа Аманда. – Значит, скоро ты станешь магом?

И почти судорожным движением притянула к себе его голову. Лионель прижался к ее ногам, замер.

— Я уже маг, — пробормотал он едва слышно. – Посвящение – просто формальность. Такая же, как мантия и браслеты.

— И за что тебе такая ноша, сынок…

Он быстро вскинул глаза. Проговорил удивленно:

— Что вы! это вовсе не тяжело. Это радость…

Кому радость, а кому и слезы, подумала госпожа Аманда, вспомнив печальные глаза дочери. Но промолчала.

Через час Лионель с Лионеттой сидели на пустыре, где часто играли в детстве. Пустырь прилегал к заброшенному дому и когда-то был садом. Теперь он зарос, плодовые деревья, за которыми давно никто не следил, состарились, стволы их искривились самым причудливым образом. Под наполовину засохшей яблоней лежал большой плоский камень. Как камень оказался в саду, кто и зачем принес его, на протяжении лет оставалось загадкой.

Лионель лежал на камне навзничь, закинув руки за голову, и смотрел в переплетение ветвей, сквозь которое просвечивало высокое осеннее небо. Лионетта сидела рядом и щекотала травинкой ему нос. Вернувшись домой и увидев Лионеля рядом с матушкой, она удивилась и так обрадовалась, что с визгом ринулась ему на шею и совсем его затормошила. Теперь она уже немного успокоилась, но на лицо ее то и дело против воли выползала счастливая улыбка.

— Ну, будет баловаться, — Лионель дунул на травинку, которая легонько щекотала его ноздри. – А то ведь я и разозлиться могу!

— А что тогда будет? – с любопытством спросила Лионетта. – Ни разу не видела, как ты злишься.

— Тогда будет страшно, — пообещал Лионель, приподнимаясь на локтях. – Я ведь очень сильный маг, знаешь ты об этом? Очень опасный!

— Я знаю, что ты очень большой задавака! – расхохоталась девушка.

— Ах так! – в притворном гневе он быстро наклонился к ней, но не удержал равновесия, и оба кувырком полетели в траву. Спустя мгновение Лионетта поняла, что лежит на спине, а перед самым ее лицом смеются черные глаза юноши. Волосы его растрепались, прядями лежали на бледном лбу, щекотали ей губы. Никогда он еще не был так близко, Лионетта даже чувствовала сквозь одежду тепло его худого тела. Обмирая от собственной храбрости, она закинула руки ему за шею, и…

Он засмеялся и гибко откинулся назад, вынуждая ее разорвать объятия. Упал на спину в траву рядом с ней.

— Ох и попадет тебе от матушки Аманды за платье! Посмотри, оно все в травяном соке…

— Ну и пусть, — Лионетта досадливо закусила губу. Ей снова хотелось плакать, а отчего – она и сама не знала.

— Погоди, — Лионель извернулся, быстро поднялся на колени. Протянул к ней руки. – Сейчас я все почищу. Будет как новое.

— Не надо! – торопливо возразила она. – Тебе ведь сейчас нельзя напрасно тратить силы…

Он вдруг стал серьезным, почти печальным. Исподлобья взглянул на нее, откинул с лица волосы. Что-то мелькнуло в его темных глазах, чего Лионетта не поняла.

— Меня от этой силы просто распирает… с одного маленького заклинания не убудет.

— Ну… давай тогда.

На всякий случай Лионетта зажмурилась. Ей до сих пор становилось немного не по себе, когда при ней Лионель прибегал к дару. А теперь чары и вовсе были направлены на нее. Точнее, на ее платье…

Она не почувствовала абсолютно ничего. Только услышала, как Лионель вполголоса пробормотал несколько непонятных слов, а потом вдруг фыркнул от смеха.

— Можешь открывать глаза, трусиха!

Когда после смерти мастера Германа и его жены Лионетта начала ходить в храм, на нее смотрели косо и послушники, и храмовники. Они не любили, когда в их владения вторгались посторонние, тем более – мирские. Одно дело, когда люди приходили в храм помолиться, и другое – когда по внутренним покоям шаталась девчонка, которая едва арифметику-то знала. Многие открыто выражали недовольство, жаловались гильдмастеру – только он своей волей мог прекратить это безобразие, прогнать дерзкую девчонку из святая святых Богини. Но старый маг, понаблюдав немного за детьми, сказал – пусть. Вреда от девочки нет, а для мальчика она – как сестра.

В самое короткое время Лионетта сумела очаровать почти всех поголовно суровых храмовников. Не говоря уже о послушниках. Когда было нужно, она умела сдерживать свой капризный и порывистый нрав. Умела становиться незаметной. Мастер Риатт верно подметил, что рядом с Лионелем его неуемная дочка притихает. Она могла часами молча сидеть рядом с другом в его келейке, пока тот погружался в дебри мудреных фолиантов. (случалось иногда, что она так и засыпала, уткнувшись носом в его тощую подушку). С разрешения гильдмастера Лионетту допускали даже в лабораторию и библиотеку – при условии, что она никому не будет мешать. И она послушно держалась поближе к Лионелю и никогда не путалась под руками у магов (а маги очень не любили, когда кто-то путался у них под руками, особенно когда они творили чары). Видя, с какой охотой и смирением она помогает Лионелю раскладывать травы и расставлять пузырьки с минералами и другими ингредиентами, многие ученики стали обращаться к ней за помощью. И Лионетта с очаровательной улыбкой откликалась на просьбы. Некоторые наставники даже шутя предлагали ей поступить в храм ученицей. Лионетта только хохотала и думала про себя, что умрет от скуки, если ей придется просидеть всю жизнь среди пыльных фолиантов.

Иногда она ловила себя на мысли, что ревнует Лионеля к книгам… и к Богине. В самом деле, за пюпитром он проводил гораздо больше времени, чем со своей верной подругой. Но что с этим можно было поделать? Только смириться.

И Лионетта почти смирилась.

Родителям не нравилось, что она через день бегает в храм. «Не дело это», — ворчал мастер Риатт, но Лионетта делала вид, что к ней его слова не относятся. Госпожа Аманда время от времени подступала к ней с мягкими укорами, но и это не помогало. Про себя Лионетта твердо решила, что оставит Лионеля, если только он сам ее прогонит. И никак иначе.

— Через три дня посвящение, — сказал Лионель. Он снова лежал на спине, на любимом плоском камне, раскинув в стороны руки и согнув ноги. Серое реденькое сукно обтягивало его острые колени. Волосы он распустил, и они черной тучей разлетелись по белому камню. Лионетта, лежа рядом на животе, накручивала на палец одну из шелковистых прядей. У нее волосы были совсем не такие мягкие, как у Лионеля, и она об этом всегда жалела. Ей было даже немного завидно.

— Ты боишься? – спросила она.

— Не-а.

— Ни капельки?

— Чего мне бояться, глупенькая? Все и без посвящения знают, на что я способен. Или думают, что знают…

— Нэль, — озабоченно сказала Лионетта. – В последнее время ты стал ужасным хвастунишкой. Смотри, как бы не зазнаться!

— Я не хвастаюсь, — очень серьезно отозвался Лионель. – К сожалению, нет…

— Почему «к сожалению»? – удивилась она.

Он вздохнул и перевернулся на бок. Подпер голову рукой, взглянул печально из-под ресниц.

— Иногда я начинаю желать, чтобы мои возможности были поскромнее…

— Почему? Я не понимаю…

— Потому что, чем мощнее поток, тем сложнее с ним совладать…

Лионетта смотрела озадаченно, и он вдруг улыбнулся и щелкнул ее по носу.

— Не бери в голову.

— Так значит, все-таки ты чего-то боишься?

— Нет, сестренка, нет. Все хорошо.