Испытание Лионеля

— Что ты творишь, мальчик, что ты творишь? Предупреждаю: если будешь продолжать в том же духе, не допущу тебя до посвящения! Так и знай!

Старческий дребезжащий голос звенел от гнева. Но Лионель ничуть не боялся – привык к вспышкам своего наставника. Мэтр Эйбел был одним из сильнейших магов в Медее, но он же слыл и самым раздражительным. Угодить ему было ох как нелегко. Лионель помнил, как крепко досталось ему от учителя года три назад. Тогда мэтр Эйбел учил его ставить щит, а он, вместо того чтобы ограничиться глухой защитой, сам без позволения начал магическую атаку. Вернее, попытался начать. Мальчишеская дерзость вывела из себя старого мага, и он обрушился на ученика со всей силой. Задавил его слабенькие, хотя и горячие атаки, сломил и беспощадно смял выставленные щиты, и заставил Лионеля выжать себя до капли. Целую неделю после Лионель был опустошен и болен. Не мог даже наколдовать простенький магический огонь. Теперь он стал сильнее и осторожнее, мэтру Эйбелу пришлось бы повозиться, чтобы совладать с ним. И все же старик часто бывал недоволен своим лучшим учеником. Его раздражала нетерпеливость и горячность юноши – качества, недопустимые для человека, которые собирается пройти посвящение и стать магом.

— Что я сделал не так, мэтр? – спросил Лионель, опуская руки.

— Ты еще спрашиваешь? – фыркнул мэтр Эйбел и пальцем указал на место перед собой. – Подойди сюда. Сядь.

Лионель послушно приблизился, на ходу разминая пальцы, и опустился на колени перед наставником. Старик сверху вниз смотрел на него из деревянного резного кресла с подлокотниками. Это кресло всегда казалось Лионелю страшно неудобным, несмотря на подложенные на сиденье подушечки. Но мэтр Эйбел предпочитал его всем прочим предметам мебели в храме. Он сидел на кресле, как на троне, строго выпрямившись и не касаясь узорной спинки. Капюшон алого храмового балахона был откинут назад, и Лионель видел, что худое лицо с резкими морщинами у рта и между бровей подергивается от гнева. Многие в братстве Гесинды не любили мэтра Эйбела за его неумение (или нежелание) сдерживать сильные проявления чувств, но Лионель искренне был привязан к вспыльчивому старику, почитал его почти как отца. Хотя никому и никогда не признался бы в этом.

— Ты в самом деле не понимаешь, что делаешь не так? — резко спросил мэтр Эйбел.

Лионель молча опустил глаза. Он старался дышать тише и ровнее, но воздуха не хватало. Грудь рвалась, как будто он только что пробежал лигу или две.

— То-то же! все ты понимаешь. Сколько раз можно тебе повторять одно и то же? Или считаешь, что сам себе голова? Сам все знаешь? Так вот, мальчик, ничего ты не знаешь. Ну, куда ты все время рвешься? Что хочешь доказать? Зачем каждый раз выкладываешься, как будто это твое последнее в жизни заклинание? Слишком уж ты горяч, поостыть бы надобно. Холодная голова, острый разум – вот что нужно настоящему магу. У тебя получаются сильные и точные заклинания, но зачем ты отдаешь себя им целиком? На что годен маг, который теряет сознание после первой же формулы?

— Я не… — вскинулся было Лионель, но учитель осадил его яростным взглядом.

— Молчи! – хрипло крикнул он. – Не смей перебивать. Верно, сознания ты еще не терял. Но будешь продолжать в том же духе – рано или поздно это случится. Ты должен уметь контролировать текущие через тебя силы, управлять ими, а не позволять им овладеть тобою. Разве ты сам не чувствуешь, что заклинания выпивают тебя?

— Чувствую, мэтр…

— Так почему же не пытаешься противостоять этому? Сосредоточься! Не позволяй себе витать в облаках, пока творишь заклятье. Держи себя в руках, иначе сам себя погубишь еще до посвящения. Дозируй силу! Пока она идет через тебя неуправляемой лавиной, любой сильный маг, если окажется поблизости, без труда подхватит поток и обратит его против тебя.

— Я знаю, мэтр. Но у меня не всегда получается.

— А должно получаться всегда! – сухие старческие ладонь с силой, яростно ударили по резным подлокотникам. Мэтр Эйбел с усилием поднялся и принялся расхаживать перед юношей туда и сюда. Лионель опустил голову еще ниже и теперь только слышал едва различимое шуршание алого шелка и чуть шаркающие шаги. – Иначе грош цена тебе как магу. Пойми, мальчик, этому тебя никто не научит. Ты должен сам. И я уже ничем не могу тебе помочь, разве только советом. С формулами ты управляешься изрядно, но не это главное. Идеально сотворенное заклинание ничего не стоит, если не умеешь совладать с потоком. Понял?

Старик вдруг остановился рядом с Лионелем и запустил пальцы в его свободно рассыпавшиеся темные волосы. Захватил в горсть несколько прядей и изрядно дернул. Лионель тихо ойкнул.

— Много себе позволяешь, мальчик, — проворчал мэтр Эйбел. – Ты не нобиль и не посвященный, чтобы носить волосы распущенными. Будь добр подвязывать. Ну а теперь, если ты уже отдышался, поднимайся и повтори всю серию с самого начала. Да не забудь, о чем я говорил только что.

В храмовом дворике цвели вишни. Плыл по воздуху сладкий аромат. Ветерок качал облитые белой пеной, клонящиеся к земле ветки. Лионель сидел на вытоптанной траве, подобрав босые ноги под длинный подол балахона (старые башмаки стояли рядом), и ухитрялся делать несколько дел сразу. Одним глазом следил за двумя мальчишками, младшими послушниками, которые мели двор. Старались они не очень, больше дурачились, но Лионель не стал их одергивать. Сам давно ли был таким? Вторым глазом он ласкал цветущие деревья и вспоминал, какие вишни росли в палисаднике за отцовским домом на Тополиной улице. Он уже научился думать о родителях, не испытывая боли. Осталась только грусть, которая – Лионель знал, — станет вечной спутницей воспоминаний. Что ж, так и должно быть.

К одному только дню он старался не возвращаться мыслями. К тому дню, когда, едва поднявшись после болезни, он сбежал из храма домой. И увидел, что дом пуст и, судя по всему, давно. Оставалась надежда, что родители уехали из города прежде, чем оспа коснулась их. Этой надеждой он себя и подбадривал, когда стучался в дверь мастера Риатта (после он узнал, что сосед с семьей успел покинуть город незадолго до того, как накрепко заперли городские ворота и объявили карантин, поэтому болезнь обошла его – будь благословенна Перайна!). Открыла ему Лионетта, и по ее лицу, по испуганным глазам он понял – надеяться не на что…

Вдруг он встрепенулся и приподнялся, встав на колени. Мальчишки затеяли шуточное сражение, орудуя метлами, словно копьями. Так недолго было и покалечиться.

— Эй, эй! – крикнул он. – А ну, прекратите. Вот я вам!

Мальчишки прыснули, а один показал ему язык.

— Ах так! Нате!

Лионель схватил башмак и запустил его в озорников. Целился он нарочно мимо, а для красоты снабдил башмак длинным огненным хвостом, как у кометы. Заклинание потребовалось самое простенькое, а эффект получился что надо. Мальчишки восторженно взвыли.

— Еще, еще!

— Обойдетесь. Давайте, тащите сюда башмак.

— Фигушки!

Да, в них еще явно не начали вбивать розгами послушание. И почтительного трепета по отношению к Лионелю, как к старшему, не испытывали. Да и с чего бы? Балахон на нем точно такой же как на них, ученический. А что ему подвластны магические силы… так мало ли! может, лет через пять они станут магами еще получше, чем он.

— Безымянный на ваши головы! – проворчал Лионель, натягивая башмак. Неловко поднялся и, придерживая длинный подол балахона, на одной ноге попрыгал в дальний угол двора, где сиротливо валялся в пыли второй ботинок. Вырос он в городе, и босиком ходить не привык. Но на половине пути ему в голову пришла мысль получше. Он остановился посреди двора, поджав одну ногу, скрестил пальцы в сложном жесте и пробормотал соответствующую формулу. Башмак взмыл в воздух и неспешно, величаво поплыл к владельцу.

— Ух ты, здорово! – с завистью сказал один из мальчишек.

— Сила! – согласился второй.

— Вот так-то, — удовлетворенно сказал Лионель, принимая башмак из воздуха.

Вообще-то, до посвящения пользоваться магией в личных целях строго воспрещалось. Но не было в храме ни одного ученика, который хоть раз не нарушил бы запрет. Слишком уж велик был соблазн, хотя и за ослушание карали строго.

С учениками, даже с самыми маленькими, не нежничали. Едва переступив порог, взыскующий мудрости Гесинды подвергался испытанию.

Впервые маленький Лионель вошел в обитель Богини, держась за руку отца. Его сразу поразил свет, который наполнял алтарную залу и лился, казалось, отовсюду. Со стены над алтарем на входящих смотрело женское лицо неземной красоты. Лионель встретился взглядом с огромными сияющими глазами и застыл на месте. Горло сжало от восторга. Отец стоял рядом и тоже глядел на фреску, подняв голову. И молчал, как будто позабыл, зачем пришел.

— Какая красивая… — прошептал Лионель, справившись со сдавившей горло спазмой.

— Богиня столь же прекрасна, сколь мудра, — раздался рядом незнакомый мужской голос.

От неожиданности Лионель едва не подпрыгнул. Повернулся и увидел высокого, еще не старого мужчину в синей мантии. На шее у него висел медальон в виде змеи. Змеиные браслеты обвивали запястья поверх широких рукавов.

— Какой милости ищете вы в доме Богини Мудрой? – спросил храмовник, без улыбки переводя взгляд с Лионеля на мастера Германа и обратно.

Мастер Герман сбивчиво объяснил. Он явно чувствовал смущение и растерялся перед неулыбчивым храмовником. Лионель же без всякого волнения разглядывал строгое убранство алтарной залы. Ему было хорошо и покойно под взглядом Богини.

Он и не заметил, как мужчина в синем ушел, а вместо него в зале появился старик в алой мантии. Жестом он велел мастеру Герману отойти. Взял Лионеля за подбородок, приподнимая его лицо, и принялся спрашивать. Глаза у него были горчичного цвета и очень внимательные. Он спрашивал, сколько Лионелю лет, умеет ли он читать, одарила ли его Богиня уже своей милостью, зачем он пришел в храм. Лионель отвечал спокойно и с охотой. Наконец, старик повернулся к мастеру Герману и сказал:

— Мы допустим вашего сына к испытанию.

Испытание сначала показалось Лионелю не слишком сложным. Желающий поступить в обучение должен был сутки оставаться наедине с Богиней. Ему строго запрещалось есть, пить, спать.

— Что же я должен делать? – спросил Лионель у старика в алом.

— Молись Богине, чтобы она обратила на тебя свой взор, — ответил тот и запер за ним дверь.

Лионель остался один в маленькой холодной комнатке, один на один с каменной маской Богини, которая взирала на него со стены. Он опустился на колени. На полу стояла плошка, где в масле плавал фитилек. Копоти от такого светильника было гораздо больше, чем света, и тьма подступала к Лионелю со всех сторон. Отмахнуться от нее было нелегко. Впрочем, оказалось, что тьма и одиночество – не худшее из того, что его ожидает. Лионель долго стоял на коленях, а пол был холодный и жесткий. Через какое-то время его зазнобило, а ноги затекли. Переменить позу на более удобную он не решался – боялся уснуть. Потом дала знать о себе жажда, да и голод не заставил долго ждать. Лионель не знал, сколько времени прошло, но ему казалось, что гораздо больше суток. Может быть, о нем забыли? Впервые в сердце заворочался страх. Сама темнота шептала в уши: закричи, позови на помощь, иначе погибнешь в темноте и одиночестве. Лионель упрямо сжимал губы и в поисках защиты поднимал глаза к лику Богини. Фитиль в плошке с маслом то разгорался, то почти погасал, по каменной маске бегали пятна света и тени. Казалось, что Гесинда гримасничает. Слова молитвы замирали на губах…

Темнота, холод, пост и, в особенности, особый ритм молитвенных стихов сделали свое дело. Лионель начал погружаться в странное состояние сродни полусну или трансу. Реальность почти неощутимо сместилась, каменная маска на стене открыла мертвые веки. Под ними засветились необычайно яркие, как звезды, золотые глаза. Живые глаза. Лионель восторженно вскрикнул и потянулся к Богине, а она улыбнулась ему ласково. Ее улыбка заставила его забыть и про страх, и про одиночество, и про голод, и про холод. Он понял, что даже если люди его оставят, Гесинда о нем позаботится.

По сей день Лионель не знал, привиделась ему Богиня, или же она в самом деле ему улыбалась – давала понять, что отныне он под ее покровительством. В темноте, со страху и с голодухи десятилетнему ребенку могло примерещиться что угодно. Гильдмастер – тот самый старик в алом одеянии, — которому он после испытания пересказал увиденное, сказал, что то было знамение.

— Ты еще мал, — добавил он, положив большую костистую ладонь на голову Лионеля. – Но в будущем Богиня одарит тебя своей милостью. Вот увидишь.

Так и случилось. Милость Гесинды снизошла на Лионеля спустя год – очень рано. Даже слишком. Обычно дар проявлялся не раньше тринадцати лет… Как тогда перепугалась бедная мама. И в страшном сне ей не могло присниться, что ее мальчик станет магом. Отец хмурился, кусал губы, но что он мог сделать? А еще через полгода Лионель лишился их обоих – и отца, и матери. Как будто Гесинда желала, чтобы ничто и никто не стоял между нею и ее учеником. Ему было трудно принять это, но отказаться от дара он не мог. Уже не мог. Да и не спрашивала Богиня о желаниях смертных.